Долгая ночь полностью

Почему же ты не идеальная, замечательная Ара! Все вокруг любят Ару; Ару нельзя не любить; Ара прекрасна; Ара – душа компании, и все собираются вокруг, когда Ара начинает петь, и пирожки у нее получаются лучше маминых. Ах, какая большая, красивая судьба должна была быть у Ары! Ах, если бы только Полуночь была милостива, а Ара была жива!.. Ты бы тянулась за ней, как подсолнух пытается стать подобным солнцу.

Ужасный конец, ужасный. Мы не можем допустить, чтобы это случилось с тобой. Ара была сильной, Ара была поразительной, Ару любили все – но даже этого не было достаточно. Что уж говорить о тебе, крошка?

Мы любим тебя, милая. У тебя что-нибудь будет, но…

Но я не Ара. Не Ара!

Да пошли вы все на хрен!

И ты, знаток психологических травм, будешь первопроходцем.

– Я поболтал с ребятами из следственной, – растерянно сказал Арден, кое-как собравшись в кресле, – но, по-моему, ты хочешь сейчас о чем-то другом?

– А что, тебе есть какое-то дело до того, чего я хочу?!

Во мне все кипело от злости, и от пара крышечка подпрыгивала и приплясывала, нервно звеня, – еще секунда, и сорвет совсем.

– Представь себе, мне есть дело. Кесса, что случилось?

Он встал, попробовал взять меня за руки, притянуть к себе, но я оттолкнула его с такой неожиданной силой, что Арден запнулся за ковер и едва не упал.

– Убери руки!

– Кесса, что…

– Ты вломился в мою жизнь! Как к себе домой! И теперь собираешь ее из обломков так, чтобы тебе было удобно! Какая разница, чего я хочу, если из меня можно сделать правильную ласку, которая будет служить твоей семье до конца дней?! А самому сделать глаза красивые и втирать всякую чушь про то, что это якобы и есть «любовь»! Давайте ляпнем всякого, навешаем этой дурочке лапши на уши, и пусть она послушно станет кем надо, лишь бы…

Арден нахмурился.

– Матильда приходила?

– Шматильда! Все изначально и было для этого, да? Ты приучаешь меня, как… собаку! Погулять, вскружить голову, потом надавить, потом побыть сладкой лисичкой, потом опять надавить. Притащил меня сюда, наговорил красивых слов, и теперь-то я растаю и никуда не денусь! Вот мне еще мировое зло и великий смысл, и… – Мой голос сорвался на предательский, ломкий шепот. – Так это было, да?

По правде, я планировала это все совсем не так. Я думала, я смогу подчеркнуто-холодно обсудить что-нибудь о делах, выставить его за дверь и быть ледяной принцессой.

Это все было почти что истерикой. Я бурлила словами, они лились из меня яростно, зло, снося собой и ломая все плотины из привычных социальных норм, вежливости и хоть какого-то самоконтроля. Мне хотелось его бить всем, что попадется под руку, и забить так до смерти, а потом выйти в окно; в глазах гуляли цветные пятна; мне хотелось, чтобы он подошел, стиснул, обнял и убедил, что все это нелепая случайность, что ему не все равно, что я кому-нибудь нужна просто так.

Меня сносило этим потоком, топило, и не различить уже, где верх, где низ.

Не знаю, что было у меня в лице. Не знаю, что Арден понял, до чего догадался, а может, это и вовсе была глупая случайность, спонтанный жест, только и всего. А может быть, он и правда в чем-то взрослее меня, и голова у него свежая, и внутри еще остались какие-то силы, чтобы быть выше дурацких обвинений.

Или ему и правда было настолько надо. Или что-нибудь еще.

Арден вздохнул, взял меня за руки осторожно, будто давая возможность отстраниться, привлек к себе – так, что я уткнулась носом в жесткий воротник рубашки. Он дышал поверхностно, отрывисто, будто обиделся или рассердился, но теплые ладони обнимали меня ласково.

Он пах гостиничным шампунем – простым и немного мятным. Он пах пряным, кисловатым после дождя лесом: подгнивающей прошлогодней листвой, влажной корой и птицами. Он пах человеком и зверем, карандашным графитом и заклинаниями, кухонной солью, замешанной с сушеными травами, и немного запретной магией.

Он пах домом. И я разбилась.

Я разрыдалась некрасиво, в голос: искривленным уродливо непослушным ртом, широкими дорожками невкусных соленых слез, болезненно опухшими глазами и лихорадочными, жадными попытками затолкать в себя воздух. Пыталась что-то сказать, объясниться, – но не могла; вместо сложных слов получались неуклюжие всхлипы, вместо фраз – резкие рывки диафрагмы.

Я рыдала про все те годы, когда думала, будто плакать – это когда глаза немножко мокрые и ты улыбаешься криво и грустно. Про вязкое, как желатиновый холодец, одиночество. Про то, как раздирает на волокна страх, для которого будто бы нет причин, хотя ты-то знаешь: есть.

Про то, что я умею притвориться нормальной. Уверенной. Смелой. Знающей себе цену и умеющей уйти от того, что ласки – говорят, семья, что все они, как я, что у них (у нас!) есть большой, настоящий, смысл, – и что просят за это всего ничего: вечное служение и, может быть, умереть.

Я плакала о том, что мне ужасно, до боли в брюшине, до спазма в горле хочется остаться. Или даже не так: о том, почему.

– Я истерю-у-у, – прорыдала я в рубашку, выкручивая пальцами пуговицы.

– Ну… ладно.