Николай посветил фонариком на часы — шел третий час ночи. Сказал Паше:
— Все, парень, ступай домой. А за тулуп спасибо, утром заберешь.
Привалившись к теплой, мягкой овчине, Николай глядел на далекие яркие звезды, слушал сонное сопение Табачникова. Валя, не дождавшись его, видимо, позвонила дежурному, тот, как положено, успокоил — ничего, мол, серьезного, утром освободится с дежурства, придет... Вот тоже случай: в первый месяц, как пришел из армии, познакомились в кино, их места оказались рядом, и все... На всю жизнь... Потом вспомнилось, как зимой ловили насильника. Вот это была засада! Мороз за тридцать, а они в снегу у железнодорожного полотна лежат. По насыпи неспешно вперевалку ходил для приманки в женском пальто и платке Илья Бацура, грузный, широкий, как торговка с рынка. На втором часу лежания стало совсем морозно, зубы сами собой выстукивали дробь, самое скверное было в том, что нельзя даже встать, побегать, чтобы согреться. Боялись спугнуть преступника, какого-то типа с отклонениями в психике, который уже дважды пытался перехватывать работниц завода железобетонных конструкций, возвращавшихся с вечерней смены. Женщинам удалось убежать, но слухи о насильнике распространились, и женщины стали бояться ходить на работу в ночные смены.
Три ночи, с часа до пяти утра, работники милиции мерзли в снегу, ожидая встречи с негодяем. На четвертый день Николай дрожал от одной мысли, что ему опять придется лежать в этом проклятом сугробе. Но в тот раз ждать пришлось недолго.
Сосед Николая тихонько свистнул: сигнал внимания. Слева по шпалам навстречу Илье Бацуре шел мужчина. Идти было неудобно, и со стороны казалось, будто он подпрыгивает. Вот они сблизились, Бацура бросился навстречу.
Вскочил и Николай. Рядом из снега, словно куропатки, спугнутые охотником, взметнулись две фигуры. И все было кончено. Илья сидел верхом на лежащем парне и светил ему фонариком в лицо.
— Ну, Илья, ты даешь! Чего мы здесь сидели, мерзли! Ты и один бы управился!
— А кто его знал, что он такой хлипкий? — добродушно рассмеялся Бацура.
Глаза парня были закрыты, из губы сочилась кровь. Он действительно оказался с психическими отклонениями и после экспертизы был определен на лечение в больницу.
От воспоминаний Николая отвлек какой-то шум. Он толкнул Сашу в бок — тот разом проснулся. Из проулка, справа от дома Кутепова, тяжело дыша, выбежал человек, торопливо зашептал: «Он там! Он уходит!»
— Кто он? Куда уходит? — Николай отбросил овчину, вскочил.
— Мишка! В тайгу уходит! — Это, конечно, был неугомонный Сенька. Вот беспокойная душа! Четвертый час ночи доходит, а он все шарашится. Николай не знал, то ли радоваться такому добровольному помощнику, то ли гнать его прочь. Сказал в сердцах:
— Мы-то хоть на службе, а тебе чего не спится?
Сенька задохнулся от обиды:
— Как чего? Я в армии служил! Дядю Мишу в тайгу пускать нельзя! Жену свою стрелял — отвечать должен? Или нет? Пошли быстрее, не то правда уйдет.
Николай подумал: приказа задерживать Кутепова не было, не упускать же его! Сказал Сашке: оставайся здесь, смотри за домом. Мы пошли.
Сенька и Николай в темноте обогнули дом Кутепова и выскочили на болото. В ботинках Николая зачавкала вода.
Сенька остановился:
— Вы правее держитесь, там у косогора дорожка, а я в сапогах, рвану по болоту и на вас его загоню.
— Как же ты его загонишь?
— Видал? Я ему самбу покажу! — Николай понял, что Сенька поднял кулак.
— У него на твое самбо — ружье!
— Да он и поднять не успеет, как я его — бац!
— Болтун ты, парень!
— Болтун или нет, дело покажет, а вы все равно по болоту в своих туфельках не проберетесь.
Тут Сенька был прав. К тому же, парень он здоровый и, видать, не из робких. Николай явно уговаривал сам себя. Вздохнул:
— Ладно, топай, да будь осторожен!
Сам свернул вправо и скоро выбрался из болота. Огляделся — у дальней усадьбы, на опушке, горел фонарь, и Николай, осторожно ступая по тропе, пошел туда. Удивительную предрассветную тишину нарушал лишь далекий лай собаки в поселке.
Дикий крик, раздавшийся со стороны болота, просто парализовал Николая. Он никогда не слышал, чтобы так кричал человек. Николай застыл на месте, сжимая в руке пистолет. Полыхнула мысль: «Неужто с Сенькой что?» Николай сколько ни напрягал зрение, ничего не видел. А над болотом снова повисла тишина.
— Сенька! — не выдержав закричал Николай. — Где ты, Сенька?
— А-а-а! — отозвался плачущий голос с болота.
— Лезь сюда! — Николай вдруг обрадовался: жив, чертушка! — Лезь же, я тут!
Зачавкала грязь, затрещали кусты, казалось, сквозь чащу продирается медведь. Из болота появился Сенька. Николай зажег фонарик:
— Живой, Сенек?
— Ага, живой-живой... — Он говорил почему-то шепотом, оглядываясь на болото и прижимая левую руку к глазу. — Там он, Мишка. Иду я, а он стоит... Как врежет мне кулачищем.
— А где он сейчас? — Николай не знал, то ли плакать, то ли смеяться.
— Не знаю. Куда-то смылся, однако...
Николай внимательно осмотрел Сенькино лицо. Ну точно — балбес! Это он на сук в потемках напоролся, как еще глаз себе не вышиб! Да и сам хорош: нашел, кому верить.
