Ближе к концу «посторонние» – приблизительно так мы называли своих врагов – начали применять боеприпасы под названием… – Он загудел, стараясь подобрать подходящее слово в клиппе. – «Резаки для органов». Понимаешь, «посторонние» были обособлены от нас… от
– И какое же? – со страхом спросила Розмари.
Доктор Шеф уставился в иллюминатор, однако звезд он не видел.
– Умение делать дыры. «Резак» путешествовал по внутренностям пораженного существа в поисках каких-нибудь жизненно важных органов. Он не останавливался до тех пор, пока жертва не погибала. И вот, скажем, солдат получает ранение в конечность. Если бы это была обыкновенная пуля, рана незначительная. Но если речь идет о «резаке органов», раненый погибнет в течение… о, получаса. Возможно, тебе покажется, что полчаса – не такой уж большой срок, но когда у тебя внутри движется маленький кусок металла, разрывающий ткани…
Нахлынувшие воспоминания едва не смыли доктора Шефа из его наблюдательного пункта, откуда он со стороны взирал на происходящее. Они тянули его, умоляя прекратить сопротивление. Но доктор Шеф не сдавался. Он не был пленником этих воспоминаний. Он был их хранителем.
– День за днем ко мне доставляли солдат, в теле которых продолжали свою работу «резаки органов», и я должна была выгонять этих смертоносных червей. Как правило, я действовала слишком медленно. Впрочем, то же самое можно было сказать про всех врачей. Понимаешь, «резаки» излучали особые сигналы, которые делали их невидимыми для наших сканеров. Нам приходилось искать их на ощупь. В конце концов мы пришли к выводу, что быстрее и гуманнее сразу же усыплять жертвы «резаков». – Вспоминая эти омерзительные кровавые картины, доктор Шеф с отвращением втянул щеки. – Я ненавидела «посторонних» за эти «резаки». Люто ненавидела. Это чувство было ужасным. Я считала «посторонних» дикими зверями. Чудовищами. Чем-то… чем-то низменным по сравнению со мной. Да, низменным. Но ты уже сама догадалась, что произошло дальше, да?
– Вы тоже начали применять «резаки», правильно?
– Совершенно верно. Но на самом деле все было гораздо хуже. Я узнала, что первоначально «резаки» были нашим изобретением. Просто «посторонние» украли эту идею до того, как мы смогли доработать ее до конца. Они лишь поступили с нами так, как мы сами собирались поступить с ними. И тогда я перестала понимать, кто на самом деле дикие звери. Я больше не хотела лечить наших солдат, чтобы они использовали «резаки» и… – Доктор Шеф остановился, подбирая подходящие слова. – И липкий огонь, и бактериальные бомбы. Я хотела исцелять их. По-настоящему
– Только не это! – прошептала Розмари. Голос был мягкий, словно шелест листвы.
Доктор Шеф поднял и опустил голову – человеческий жест, изображающий «да».
– Санитары ввели ей препарат, блокирующий боль, и готовились сделать… Не знаю, как это назвать. Инъекцию. Последний укол, который мы делали жертвам «резаков». Средство, останавливающее сердце. Я оттолкнула санитара, держащего шприц. Обхватила лицо дочери. По ее глазам я поняла, что ее уже здесь нет, и все-таки мне показалось, что она меня узнала. Я сказала, что люблю ее и боль скоро пройдет. Я сама сделала укол. Я понимала, что так нужно, что именно я стану тем, кто поможет ей покинуть мир, в который ее привела. Она была последней из моих детей. Всего их было пятеро, пятеро красивых девочек в серых пятнах. И все они стали солдатами, как это было с большинством наших девочек. Они погибли на выжженных полях сражений вдали от дома. Ни одному из моих детей так и не суждено было стать матерью. Никому из них так и не суждено было превратиться в мужчину. Мой последний ребенок – я любила ее не больше и не меньше остальных, но сознание того, что все мои дети погибли, меня сломало. Я уже больше не могла держать свое горе. Мои мысли стали слишком большими. Оставшуюся часть войны я провела в… тихом доме. В месте отдыха. Училась, как снова успокоить свой рассудок.
