– Как ты сказала, у твоего отца было все. Это внушило ему сознание силы и вседозволенности. Люди способны на страшные вещи, когда они ощущают силу и вседозволенность. Вероятно, твой отец так долго делал то, что хотел, что возомнил себя неприкасаемым, а это очень опасное чувство. Вряд ли на нашем корабле хоть кто-нибудь обвинит тебя за желание поскорее бежать подальше от такого человека.
– Эшби был не слишком рад.
– Его обеспокоил только обман. А не ты сама. – Доктор Шеф оглянулся на пустую кухню, на пустой коридор. – И, между нами, он все понимает. Эшби не станет держать на тебя зла. Но он твой начальник, и иногда ему необходимо напоминать нам об этом. – Он загудел, перескакивая с одной мысли на другую. – Пожалуй, в каком-то смысле ты сейчас чувствуешь примерно то же самое, что чувствовала я в тот день, когда узнала о происхождении «резаков органов». Ты обнаружила что-то грязное у себя дома и гадаешь, как сильно испачкалась сама.
Розмари собралась было кивнуть, но затем покачала головой.
– Это не одно и то же. То, что произошло с тобой, с вашим видом, это… это просто не идет ни в какое сравнение.
– Почему? Потому что это хуже?
Она молча кивнула.
– И все равно сравнивать можно. Если ты сломала одну кость, а у меня переломаны все до одной кости тела, разве твой перелом от этого исчезнет? Разве тебе станет не так больно от сознания того, что я страдаю гораздо сильнее?
– Нет, но это не…
– Это так. Чувства относительны. А в корне все они одинаковые, даже если рождены различными причинами и существуют в разных масштабах. – Доктор Шеф пытливо всмотрелся девушке в лицо. Похоже, она все еще колебалась. – Сиссикс это поняла бы. Вы, люди, действительно калечите себя своей верой в то, что ваши чувства неповторимые. – Он подался вперед. – Твой отец – человек, который тебя вырастил, который научил тебя, как устроен мир, – совершил что-то несказанно ужасное. И он не только принимал в этом участие, он оправдывал свои действия. Когда ты впервые узнала о том, что совершил твой отец, ты в это поверила?
– Нет.
– Почему?
– Я не думала, что отец на такое способен.
– Почему? Ведь, как выяснилось, он был на это способен.
– Я так не считала. Тот отец, которого я знала, никогда бы не совершил ничего подобного.
– Ага. Но он
Розмари изумленно уставилась на него.
– Да.
Доктор Шеф качнул головой вверх и вниз.
– И в этом у наших с тобой видов очень много общего. На самом деле, Розмари, ты способна на все. Хорошее и плохое. Так было всегда, и так всегда будет. Если тебя подтолкнуть в нужную сторону, и ты совершишь ужасные поступки. Мрак существует во всех нас. Ты думаешь, каждый солдат, бравший в свои руки винтовку, заряженную «резаками органов», был в своей сущности плохим? Нет. Они просто делали то, что делали их товарищи, только и всего. И я уверен в том, что большинство из них – не все, но большинство, – те, кто пережил войну, потом еще очень долго пытались осмыслить то, что они сделали. Недоумевали, как они вообще могли такое сделать. Гадали, почему им так нравилось убивать.
Веснушчатые щеки Розмари побледнели. Доктор Шеф отметил, как у нее дернулся кадык.
– Розмари, в твоих силах – и это относится ко всем нам – трудиться над тем, чтобы сделать что-нибудь хорошее. Это выбор, который любому разумному существу приходится делать каждый день своей жизни. Вселенная такая, какой ее делаем мы. И тебе решать, какую роль ты будешь играть. Ну а я вижу в тебе женщину, четко представляющую себе, чем она хочет быть.
– Обычно я просыпаюсь утром и гадаю, чем я занимаюсь, черт возьми, – грустно усмехнулась Розмари.
Доктор Шеф раздул щеки.
– Я имею в виду не конкретные практические детали. Этого никто не знает. Я говорю о существенном. О том, что в свое время должен был сделать и я.
Он издал кудахчущий звук. Доктор Шеф понимал, что девушка его не поймет, но все получилось само собой. Такой звук издает мать, глядя на своего ребенка, который учится ходить.
– Ты стараешься быть хорошей.
