Он был свободен, и ему свободному снилось море. Теплое – и все же навевающее сладкую прохладу; могучее и дарующее силу, но ласковое, как котенок. Море его рождения.
Но как ни был глубок его сон, он проснулся за миг до того, как в двери щелкнул замок.
Наверное, было бы легче, если бы она по-настоящему испугалась, подумала Женя. Легче, потому что не думалось бы ни о чем, кроме собственного испуга – ни о маме и том, как она будет переживать, ни о Лайосе и том, что с ним сталось, ни о Пате. Все место мыслей занимал бы испуг.
Но после первого накатившего ужаса все свелось к такому абсурду, что от страха почти ничего не осталось. И скульптор Фетисов на злодея не тянул, и статуи его, хоть и ожившие, особого ужаса в Жене не вызвали. Разве что от извивающейся и быстро скрывшейся в траве серой руки ей стало очень не по себе.
- А вы эту руку для чего делали? – неожиданно для себя спросила Женя. Фетисов передернул плечами – видно, не ожидал от нее вопроса, – и с расстановкой, словно припоминая слова, ответил:
- Хотел лепить Поэта.
Рука, на вкус Жени, была нисколько не поэтической – слишком длинное предплечье, слишком выразительный бицепс, а пальцы очень тонкие и длинные, как паучьи лапки. Правда, Женя отдавала себе отчет, что как в поэтах, так и в скульптуре она разбирается не очень.
- Какого поэта? – решила она уточнить. Фетисов снова раздраженно дернул плечом.
- Поэта. Руки получились, а лица найти так и не смог. Думал я через руки пробиться к лицу, но нет, и в этом потерпел я неудачу.
Ползающая рука Поэта, подумала Женя. Звучит, как сценарий плохого ужастика. Или как описание сна. И Фетисов вдруг показался ей похожим на персонаж ее детских снов – Человека-С-Тростью. Этот Человек, длинный, худой и весь какой-то вихлястый, часто снился ей после того, как они уехали от отца. В этих снах были синие лунные ночи, и Человек шел параллельно c ней по пустой улице, одновременно пугая и заставляя горло сжиматься от жалости. На Человеке, припомнила Женя, всегда была мягкая шляпа и длинный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Весь он – и лицо, и одежда, – был невнятного цвета, то ли серого, то ли беловато-синеватого, как лунные лучи. И только шарф был ярко-полосатым. Человек шел вдоль улицы, почти вровень с Женей, не отставая и не обгоняя, держась шагах в трех в стороне, звучно постукивая своей тростью по мостовой. Он все время что-то говорил, но речь его была столь вычурной и напыщенной, что Женя никогда не могла запомнить и слова. Чем ближе подходили они к углу улицы, тем сильнее сжималось жалостью Женино сердце. А на углу всегда происходило одно и то же – Человек-С-Тростью вдруг словно подпрыгивал на месте, вытягивался на глазах, худел, тоньшел и, наконец, превращался в большой стержень для авторучки. Стержень пару мгновений висел в воздухе, а потом падал, разбрасывая эхо по пустым улицам сна. На этом месте Женя всегда просыпалась, едва не захлебываясь слезами.
Она смотрела на Фетисова, и скульптор казался ей таким же несчастным, совершенно безнадежно несчастливым, как Человек-С-Тростью, будто и ему безусловно светило превратиться в стержень для авторучки. Фетисов несколько раз бросал на нее пристальные взгляды, пытался высмотреть в ней нечто для себя важное, и Жене подумалось, что ему было бы легче и спокойнее, если бы она по-настоящему боялась.
- Господин Фетисов, – спросила она, стараясь, чтобы голос дрожал, как надлежит, от испуга, – а я вам зачем?
Некоторое время скульптор молча изучал взглядом ее лицо, будто стараясь решить для себя, достойна ли она ответа. Наконец, видимо, признав ее достаточно напуганной, заговорил:
- Когда сами творцы оценивают свои творения – это неправильно. Творения должны говорить за себя, собственным полным голосом. Всю жизнь я мерял себя достижениями древних. Всю жизнь тянулся за ними, тщась догнать. В последний год, с того самого дня, как нашел я мраморное изваяние лежащего, жизнь моя превратилась в ад – мучительные попытки создать нечто, превосходящее найденное в земле... Довольно! И если уж привелось творениям быть сравненными – пускай они померяются силами...
Видя, что Женя ничего не понимает, он резко поменял тон.
- Я хочу, чтобы тот, кто вышел из древней статуи, померялся силами с моим творением. Древний поэт сказал – “по плодам их узнаете их”...
Женя никогда не считала себя особо начитанным человеком, но ей подумалось, что сказал это вовсе не древний поэт, а уж скорее это цитата из Библии. И, конечно, ползающая рука, оказавшаяся рукой Поэта, и безумные глаза Фетисова уж никак не вязались с этой фразой.
- По плодам! – взвизгнул скульптор. – Пусть станет окончательно ясно, кто больший художник – я или тот неизвестный, ваявший из мрамора.
