Фетисов присел. Лицо его подергивалось; гипсовый гном ростом с четырехлетнего ребенка подошел к нему. Женя заметила, что гном старается хоть чуть-чуть коснуться руки скульптора, и даже остававшиеся в ней крупицы страха растворились, будто сахар в горячем чае. Жить и мучиться невозможностью – таковой была участь Фетисова. Жить, будто с отрубленными руками, когда есть желание творить, но не достает... Женя не знала, каким словом обозначить то, чего не достает Фетисову. Была ли это воля или верное направление, или некая искра божья? А может, и все вместе. Она видела каменного гиганта, очень похожего на Лайоса, но все же лишь похожего. Творцом статуи, тем, а, вернее, той, которая превратила некогда жившего человека в статую, дав ему призрачное мучительное долголетие, была Богиня. Фетисову не одолеть Богини, отчетливо осознала Женя.
Ее спустили с обрыва в высохшее озерцо, дно которого было покрыто сыпучим сухим песком. Выбраться оттуда самой у Жени не получилось бы, даже если бы она имела такое намерение. Но наверху, на обрыве Женя видела бессонных каменных – или бетонных, она не знала, – стражей, а потому даже не попыталась удрать. Ночь была теплой, а песок достаточно мягок, потому, засыпая, Женя почти не ощущала неудобств. До нее доносилось бормотание Фетисова – тот разговаривал сам с собой; временами из невнятицы прорывались отдельные слова и обрывки фраз. “...призываешь ... придет не тот кого зовешь... спасение ... не в слабой твоей воле... вновь стать человеческим обмылком... вот оно ... твое воинство... безмолвное, неуязвимое и молчащее, как камень...” Богиня никогда не делала блага никому, кроме себя – такой была последняя, уже на границе глубокого сна, связная мысль Жени.
- Ты не имеешь права его допрашивать, Жора, – мягко, но решительно проговорил Алекс. – Он несовершеннолетний.
- Допрашивать – не имею, – не оборачиваясь кивнул Вольман. – Я всего лишь прошу его помочь.
Пат же успокаивающе прикрыл глаза. Он словно разом повзрослел – хотя теперь Алекс вообще не был уверен, был ли это действительно некий перелом в парне или просто обнажилась спрятанная до поры-до времени настоящая его суть. Воина и советника.
- Разрешите? – раздалось от дверей. И в кабинет, сопровождаемый румянощеким лейтенантом, вошел высокий молодой человек. Тот, о котором Алекс только читал в поэмах, в чьем реальном существовании не были уверены ни большинство ученых, ни сам Алекс.
Он встал у стола – до дрожи неуместный в этой обшарпанной комнатке с казенного коричнево-желтоватого цвета стенами, с круглыми пластиковыми часами над столом. Алекс смотрел на него во все глаза, с почти неприличным вниманием. Затерявшийся между двух времен, слишком чужой и здесь, и там. Там – сын богини, обреченный на свою судьбу уже самим своим рождением. Здесь – пришедший требовать свое, то “свое”, которое ему не принадлежало никогда и уже тем более не принадлежит теперь.
И все же он сейчас был единственным, способным укротить разбушевавшийся ужас.
Пришедший почти не обратил внимания на то, что с него сняли наручники. И Алекс ощутил поднимающуюся волну ненависти и ревности – очень уж живо представилось, как вот этот вот человек в совсем другом далеком времени отправляет на смерть Пата... Патрокла, его, Алексового, Пата. Отдает свои доспехи – будто снимая с себя личину. Застегивает под подбородком Пата ремешок своего шлема, помогает надеть поножи, оправляет перевязь с тяжелым мечом...
Что-то говорил Вольман, а Пат переводил его слова приведенному, и легла на стол, развернувшись с сухим шелестом, карта, и трое склонились над столом. Все это напоминало военный совет – да, по сути, это и был военный совет, и Алекс чувствовал себя на нем чужим. Передо мною живой носитель мертвого языка, мысленно сострил Алекс. Он пытался ловить звуки чужой речи, которой обменивались Пат и высокий (называть его тем именем, которое вчера вечером произнес Пат, у Алекса не получалось даже мысленно), но не мог уловить почти ничего знакомого. Фонетически этот язык лишь крайне отдаленно напоминал древние языки, которые Алекс изучал – словно обрывки, ошметки полузнакомых букв на вытертом палимпсесте. Но дело было даже не в языке. Эти трое людей – сыщик, “непримиримый борец со злом”, как шуточно аттестовали когда-то Вольмана на одном из сабантуйчиков, и двое воинов были сейчас одной командой, несмотря на пролегавшие между ними моря и океаны времен, границ и различий. И в этой команде ему, Алексу, не было места.
- Хорошо. Так и сделаем, – Вольман оттолкнулся от стола обеими руками и выпрямился. – Но вы, Ольховский (избегает называть Пата по имени, отметил Алекс), и ты, Ал, останетесь. Я не имею права привлекать гражданских к столь опасной операции.
- А он? – Алекс указал на высокого.
- Это я-то гражданский? – одновременно с ним возмутился Пат.
- Здесь – да, – отрезал Вольман. – Притом еще и несовершеннолетний. Пожалуйста, – он протянул Алексу и Пату пропуск, на котором поставил замысловатую завитушку. Вопрос Алекса Вольман оставил без ответа.
