Пат не поспевал за быстрыми шагами Алекса. Уже второй раз он спрашивал, куда они идут, но ответа не получал. И лишь на третий одинаковый вопрос Алекс невнятно бросил:
- Идем искать, где у нашего дракона хвост.
Понятнее от этого не стало. И выходящая на пустырь улочка понятности не добавила. А когда Алекс углубился в высокие заросли колючего татарника, Пат и вовсе перестал что-либо понимать. Между тем Алекс достал маленький керамический горшочек – Пат узнал одно из кашпо, в которые в гостинице ставили чахлые кустики бегонии, – и принялся самым тщательным образом осматривать раздорожье трех тропинок, которые сходились в самых густых зарослях татарника. Правда, высокие колючки были тут аккуратно и заботливо отодвинуты и подвязаны.
- Хорошо, что не было дождей, – бормотал Алекс. Пат вдруг всем собой ощутил наступившую вокруг тишину – неправдоподобную, невозможную. Затихло все, и даже легчайшее покачивание колючих головок татарника остановилось.
- Богиня... – кто или что исторгло из него этот подобный стону зов, Пат не знал. Но это было сильнее его, древнее этого города и возрастом равнялось занимающемуся рассветом небу. – Радуйся, Матерь Богов многославная, с добрым потомством! – шептал Пат на древнем, забытом всеми языке забытые же давно слова.
Алекс лишь мельком глянул на него и продолжил свои поиски. Очень скоро он наткнулся на, видимо, то, чего искал – обложенный камнями очаг.
- Вот он... хвост... – Алекс пристроил свой горшочек на землю, грохнулся на колени в пыль и принялся щепотью набирать черно-серую жирную золу и ссыпать ее в горшочек. Пат стоял над ним, все еще охваченный тем же ощущением цепенящей тишины, шепча одни и те же древние строчки на забытом языке. Это было сейчас необходимо, это было залогом того, что и земля, и небо, и колючий татарник, и само место это отпустят их с Алексом живыми и невредимыми.
- Теперь скорее! Жорка и остальные не могли далеко уйти, – крикнул Алекс, когда они выбрались из колючек на более широкую дорогу. Пат больше ни о чем не спрашивал – если Алекс предпринимает что-то для защиты Вольмана и тех, кто был с ним, значит, так должно. Больше не было ни отравляющей ревности, ни сомнений, ни колебаний. Любовь – это когда тебе ничего не нужно от человека. Лишь знать, что он жив, здоров и ходит по одной с тобою земле.
Пат находился во власти все того же размягчающего душу чувства, когда Алекс, вглядывающийся в убегающую вперед них дорогу, издал невнятный возглас. И Пат вслед за ним разглядел поднявшуюся вдруг столбом пыль, расслышал крики и звуки выстрелов...
Они ожидали опасности, были к ней готовы – но не к такому. Корибанов и Пашутин даже не успели взять оружие наизготовку – враги появились будто из-под земли. Безглазые уродцы, большие и чуть поменьше, в рост человека и совсем маленькие, надвигались, казалось, со всех сторон. Пули рикошетили от гипсовых и бетонных тел, откалывая куски и оставляя щербины, но и пули не могли повредить этим существам.
- Товарищ майор, разрешите... гранату? – расслышал Вольман крик Пашутина. В поднявшейся пыли он смог разглядеть только Лайоса, от которого одно из существ отбросило конвоира. Вольман понял, что Лайос освободился от наручников – один из небольших истуканов вдруг взлетел в воздух, подброшенный неимоверно сильным швырком. Какова же силища у этого парня, в каменном чучеле килограмм сто пятьдесят, а то и все двести, подумал Вольман, – если оно, конечно, не пустотелое. Бессилие их пуль убеждало в обратном.
Он выстрелил в упор, прямо в голову одного из безглазых уродов, и услышал отчаянный вопль Пашутина. И тут произошло что-то странное – истукан, успевший сломать лейтенанту руку, вдруг мелко затрясся, задрожал, будто внутри него случилось маленькое землетрясение. Остальные же замерли на месте, в разных позах, будто парализованные. Напавшая на Пашутина статуя замерла и словно потемнела. И больше уже не двинулась. Остальные же ожили, будто по команде “Отомри!” А за утратившим теплившееся в нем подобие жизни истуканом Вольман увидел Алекса Куретовского. Тот, словно древний сеятель, широко размахнулся и сыпанул в одного из нападавших черно-серым порошком. И с этой статуей случилось то же, что и с первой – дрожь, вибрация и второй истукан стал безжизненной серой громадиной.
- Жорка, уходите!
- Ал, сзади! – Но сзади Алекса прикрывали – Ольховский, выкрикнув что-то невнятное, осыпал тем же порошком пытавшегося подобраться к ним высокого лысого уродца, похожего одновременно на Цицерона и Ленина. И Цицероно-Ленин тоже застыл на месте, только правая кисть его, перебитая тремя выстрелами, отлетела в сторону, теряя пальцы.
- Откуда тут гражданские? – раздался начальственный рык Корибанова. И тут рвануло – Пашутин каким-то образом выдернул чеку, но не успел бросить гранату, и она разорвалась у его ног.
