На пароходе я, кажется, достиг Спокойствия. Мои седые волосы, к счастью, освобождают меня от необходимости участвовать в разных играх вроде «Братца Билла» и тому подобных.
Какое удовольствие люди могут находить в подобных играх, всегда было для меня тайной. Но на свете много дураков. Надо благодарить бога за их существование, но не брать с них пример. К счастью, я отличный моряк. Пагетт, бедняга, наоборот, очень плохой. Как только пароход отплыл из Сорренто, он сразу же «позеленел». Я предполагаю, что мой второй так называемый секретарь тоже подвержен морской болезни. Во всяком случае, он до сих пор еще не показывался. Но это могло быть вызвано не морской болезнью, а дипломатическими соображениями. Больше всего мне нравится, что он не беспокоит меня. Пассажиры не представляют никакого интереса, за исключением двух хороших игроков в бридж и очень приятной женщины—миссис Кларенс Блейр. Я встречал ее в Лондоне. Она кажется мне единственной женщиной, которая понимает юмор. Беседа с ней доставляет большое удовольствие и нравилась бы мне еще больше, если бы не длинноногий молчаливый осел, который прилепился к ней как банный лист. Я не думаю, что этот полковник Райс нравится ей. Он, вероятно, неплохой человек, но невыносимо скучный. Один из тех сильных, молчаливых мужчин, о которых женщины-романистки и молоденькие девушки всегда говорят с энтузиазмом. Гай Пагетт выкарабкался на палубу после того, как покинули Мадейру. Он сразу начал болтать о работе. Какому идиоту придет в голову работать на борту парохода? Правда, я обещал своим издателям закончить мои «Воспоминания» к началу лета, но что из этого? Кто читает воспоминания? Старые провинциальные леди, И каких размеров они достигнут? В своей жизни я сталкивался с большим количеством так называемых знаменитых людей. С помощью Пагетта я придумал скучные анекдоты о них. И по правде говоря, Пагетт слишком честен для такой работы. Он не позволяет придумывать анекдоты о людях, с которыми я не встречался, по мог встретиться. Я попробовал быть с ним поласковее.
— Вы все еще выглядите совершеннейшей развалиной, дорогой мой,— сказал я ему.— Вам сейчас необходимо отдохнуть. Нет, нет, не говорите ничего. Работа должна подождать.
Но, не обратив на мои слова никакого внимания, он начал беспокоиться о какой-то особой каюте.
— В вашей каюте невозможно работать, сэр Юстус. Она полна чемоданов.— Судя по его тону, можно было предположить, что чемоданы это тараканы и им нечего делать в каюте. Я объяснил ему, хотя он мог и не поверить этому, что когда путешествуешь, то приходится часто переодеваться. Пагетт изобразил на своем лице слабую улыбку, с которой всегда встречал мои попытки острить, а затем вернулся к делу.— И вряд ли мы можем работать в моей конуре.
Я знаю, что такое «конура» Пагетта: у него обычно бывает лучшая каюта на пароходе.
— Мне очень жаль, что капитан не предоставил вам свою,— сказал я саркастически.—- Быть может, вы переложите часть своих вещей в мою каюту?
Сарказм — всегда очень опасная вещь, если имеешь дело с такими людьми.
Он сразу же зажегся.
— Да, если бы я мог отделаться от пишущей машинки и чемодана с канцелярскими принадлежностями...
Этот чемодан действительно весит очень много. Из-за него всегда бывают неприятности с носильщиками. Главный смысл жизни Пагетта — докучать мне. Он считает меня своей личной собственностью.
— Мы достанем лучшую каюту,— сказал я поспешно.
Вещь, казалась бы, простая, но Пагетт — человек, который из всего любит делать тайны. На следующий день он пришел ко мне с видом заговорщика.
— Вы помните, что вы говорили о каюте № 17?
— Да, ну и что из этого? Что, чемодан с канцелярскими принадлежностями застрял в дверях?
— Дверь там таких же размеров, как и во всех других каютах,— ответил Пагетт серьезно.— Но я должен сказать вам, сэр Юстус, что с этой каютой происходит что-то странное.
— Если вы боитесь нечистой силы, то мы не собираемся там спать, так что это не должно иметь никакого значения. Духи не выносят стука машинки.
Пагетт сказал, что дело не в духах, а в том, что он не получил 17-й каюты, и рассказал мне длинную историю. Он, мистер Чичестер и девушка, которую зовут Анна Беденфельд, из-за этой каюты буквально схватились врукопашную. Победила, конечно, девушка, и Пагетт болезненно это переживал.
— 13-я и 28-я каюты лучше 17-й,— сказал он снова,— но они даже не захотели смотреть на них.
— Хорошо,— сказал я, сдерживая зевоту,— ведь и вы не сделали этого, мой дорогой Пагетт.
— О! — он укоризненно на меня посмотрел.— Вы же тоже хотели занять каюту № 17?
Пагетт всегда напоминает мне слишком исполнительного школьника.
— Дорогой мой,— сказал я с раздражением.— Я говорил о каюте № 17, потому что знал, что она свободна. Но я не говорил, чтобы вы насмерть бились из-за нее. 13-я или 28-я подошли бы нам ничуть не меньше.
Он казался оскорбленным.
— Есть еще кое-что,— настаивал он.— Мисс Беденфельд получила эту каюту, но сегодня утром я видел, что Чичестер тайком выходил из нее.
Я строго посмотрел на него.
