Аарон охотился, предпочитая винтовке арбалет. Раз в неделю ездил на побережье и собирал моллюсков, ловил рыбу с копьем, нырял в гидрокостюме и собирал с камней на самом дне крабов, устриц, мидий и перламутровые ракушки пауа. Деньги зарабатывал выращиванием конопли вместе с двумя младшими братьями. Они обосновались на старой плантации Питерса в буше и использовали его сарай для стрижки овец. Это Аарон назвал ее Кэт, и она уже не помнила, что когда-то ее звали по-другому.
Кэт опустила малыша на траву в саду, взрыхлила темную землю вилами и достала полдесятка картофелин. Она вдруг вспомнила Мориса. Все ее время занимали дети, ферма и подготовка к рождению нового малыша – рабочий комбинезон уже еле застегивался на огромном животе. Но порой она видела перед глазами хромую фигуру брата.
Она не сомневалась, что он мертв. Морис обещал вернуться, но так и не пришел. Такому упрямцу могла помешать только смерть. В этом году бабье лето никак не хотело заканчиваться, в долине было тихо и солнечно, как в последний раз, когда она видела Мориса. Она представила, что поднимает голову и видит, как он ковыляет ей навстречу. Его лицо за годы наверняка изменилось, но как? Для нее он все еще был мальчишкой с вечно недовольной хмурой миной. Он, конечно, захотел бы, чтобы она пошла с ним, но она никуда не уйдет. Ее семья здесь. Здесь ее дом.
Малыш встал на четвереньки и, сжимая в руках палку, неуверенно поднялся. Что-то привлекло его внимание. Кэт проследила за его взглядом и посмотрела на долину, залитую солнцем траву и темно-зеленый лес вдалеке. Подняв покрытую татуировками руку, прикрыла глаза.
– Что там, дружок?
Он ткнул палкой в голубое небо. По ту сторону забора из высокой травы вспорхнули четыре сороки. Птицы пролетели над их головами, и их дрожащие крики разнеслись по всей долине.
– Четыре – значит, будет мальчик, – Кэт дотронулась до живота. – Хороший знак.
Малыш взглянул на нее и рассмеялся. Его рот был черным от грязи.
Кэт снова взялась за огород. Надо копать, иначе вечером будет нечего есть. Дел у нее было невпроворот.
Конец лета 1982 года
Услышав далекий крик чаек, Морис наконец понял, что океан рядом. Он встал и прислушался, опершись на костыль. Из рюкзака торчала палка с засечками – улика. Он напряг слух и снова услышал птиц. Может, почудилось?
Все утро он шел вдоль хребта. На протяжении последней мили почва стала сухой и каменистой, лес неожиданно поредел. Наконец дорога перестала петлять и выровнялась; идти стало легче.
Прошло три дня с тех пор, как он ушел из долины. В первый день он шел на север, как и планировал. Вторая долина оказалась узкой и лесистой. Там не было домов, даже старых фундаментов и ржавой сельскохозяйственной техники. Он двигался на север, к седловине следующего хребта. Там он провел первую ночь. На рассвете, следуя берегом шумного ручья, вышел к реке. Но та не вывела его к океану; он ошибся. Река вела к скалистым ущельям. В конце концов ему пришлось повернуть в другую сторону. Он часами медленно и неуклюже карабкался в зарослях, чтобы подняться на самый верх.
Следующую ночь он провел под бревном. Наутро его старания вознаградились: он увидел новый хребет, длинным полумесяцем изгибавшийся к западу. Он шел к нему полдня, но именно этот хребет через несколько часов вывел его к побережью. Изначальный план идти по берегу реки провалился, но он был умен и нашел другую дорогу.
Он снова услышал отрывистые птичьи крики. В этот раз он уже не сомневался: это были чайки, и не маленькая стая вроде тех, что иногда кормились на пастбищах в долине. Кричали несколько сотен птиц –
Вскоре птичьи крики стали громче. Теперь он уже не сомневался.
– Гнездовье, – пробормотал он.
Питерс не одобрил бы такое умное слово. Назвал бы его заучкой, занудой, маленьким богатеньким выпендрежником.
– Гнездовье, – повторил Морис и произнес в третий раз, уже громче: – Гнездовье!
Он посмотрел вверх и заметил мелькнувшую среди деревьев синеву. Океан. Иначе и быть не могло! Через сорок футов деревья расступились, и перед ним раскинулся синий океан. Линия горизонта соприкасалась с небом бледного голубого оттенка. Начался спуск; тут уже почти не было растительности, и он пошел быстрее.
Опирался на костыль, переносил вес вперед, подтягивался, ставил на землю здоровую ногу и делал следующий шаг. Приходилось следить за дорогой и смотреть, куда он ставит костыль. Он шел быстро.
Почти каждый день бог знает сколько месяцев и лет Питерс называл его тормозом, улиткой и черепахой. Теперь Морис доказывал, что это неправда. Так быстро он не ходил с самой аварии. Возможно, и до аварии он передвигался медленнее. Чем сильнее становился уклон, тем быстрее он шел. Набирая скорость, ставя костыль, опираясь на него, приподнимаясь и пружиня, он услышал еще один звук, примешивающийся к птичьим крикам. Шум воды; волны, мерно накатывающие на берег.
Почти пришел.
