– Смотри, кого попало не оборачивай, душегубам крови своей не давай пить. Детей малых и стариков не спасай – беды потом от них не оберешься. Знай, Борислав, что это – твой дар и ни чей больше. Прими его и не растрать попросту…
Игоря начало трясти. Он устало улыбнулся и сказал:
– Ох, не подведи, братец… Пусть рука твоя будет твердой. Хватит мне землю топтать. Бывай…
Упал Игорь. Тело его долго еще содрогалось, изо рта шла пена. Борислав с трудом сдерживал себя, чтобы не разрыдаться, как маленькому. Когда же конвульсии прекратились, и он понял, что Игорь мертв, то взял Борислав нож рукою нетвердой. Он уже делал это несколько раз: вспарывал брюхо и грудину монголам, но здесь было иначе. Он убивал своего создателя, своего творца. Борислав не мог этого объяснить, но он чувствовал некую тягу к этому человеку. Или Игорь – не человек? Тогда и сам Борислав – не человек? Выходит, прав тятя был?.. Так кто же они? Звери? Бесы?
Он вырезал сердце и бросил его в огонь. Зашкварчало, завоняло, но этого было мало. Борислав знал, если оставить тело так, как оно есть, то к заре рана закроется, а кровь, что давала этому человеку бессмертие, возродится, и вырастет новое сердце, и Игорь откроет глаза. А он ясно дал понять, что больше не хочет того. Тогда Борислав поднес острый нож к шее Игоря и отсек голову, бросив ее в костер следом за сердцем.
Борислав ушел, чтобы вечером вернуться и похоронить тело, ведь днем копать ему было нечем. Тело остыло и закоченело, головы и сердца не было – на заре никто не проснется. Закончив, он заметил мешочек, оставленный Игорем. Развязав его, Борислав нашел внутри золотые и серебряные монеты. Никогда он не видел ничего подобного. И тут пришла ему в голову мысль: всех бусурман, что будут на его дом покушаться, перебить он не сможет, но платить им дань, как они того затребуют, можно. Но на его, на Борислава, условиях. Иначе несдобровать им…
Хозяин усадьбы
Он начал строительство, когда его звали Петром Федоровичем. Было ему на тот момент, если верить бумагам, тридцать лет. Долго он выбирал место: подальше от столицы, поменьше люду, вдалеке от ближайшего города, минимум знати. Для всех это был зажиточный человек, весьма и весьма богатый, получивший немалое наследство от именитого родственника, вдовец, чей сын учится и живет заграницей.
Лес был прекрасен. Он всегда любил леса, особенно хвойные. Усадьба должна была получиться просторной, но сокрытой от глаз людских. Петр Федорович сам руководил процессом строительства, много делал лично, работал наравне со всеми. На оплату скуп не был, но строг был весьма: ни вина, ничего иного у своих людей не терпел. А так как платил Петр Федорович щедро, то охочих до чарки не было.
За два года была отстроена основная, центральная часть, а еще за два года было сделано все остальное, в том числе и часовня с погребом под ней и даже склеп.
Петр собрал огромную библиотеку. Он не часто бывал в отъездах, но всегда из любой поездки привозил с собой много новых книг. Он свободно говорил на французском, немецком и даже английском языке, который выучил больше от скуки, а дворовым своим говорил, что сын его, Андрей, заграницей изучает латынь и испанский язык.
Разумеется, никакого сына не было, а латынь и испанский он учил сам, иногда приглашая учителя, а иногда и занимаясь самостоятельно. Но про Андрея он рассказывал весьма часто, ведь однажды Андрей должен был приехать в отеческое гнездо и занять место отца.
Этот фарс ему порядком поднадоел. Именно поэтому он и решился на строительство усадьбы: это давало ему возможность долго оставаться на одном месте, к тому же в комфорте. Лес обеспечивал его пропитанием, благодаря чему ему не приходилось выходить на настоящую охоту, а легенда с сыном позволит ему в свое время без потерь продолжить жить в своем новом доме.
Для всех домашних Петр Федорович занемог в пятьдесят, причем весьма неожиданно: крепкий и здоровый барин враз слег. Когда на третий день рано утром барин помер, то его, по его же настоянию, в тот же день до заката солнца поместили в уготовленный им же самим склеп. Слез было много…
Но больше было ругани самого барина, когда на следующее утро с зарей он, очнувшись в деревянном гробу, понял, что тот был заколочен, прежде чем опущен во гроб каменный. Все руки он сбил в кровь, пока крышку разбивал, а затем едва сил не лишился, пока и каменную крышку плечами и спиной сдвигал. Но стоило торопиться: сердобольные тетушки уже на утро могли прийти к могиле барина, дабы оплакивать его.
В лесу у него было все уготовлено: и одежда, и документы. Плохо только, что лошадь нельзя было приготовить заранее, но конюх бы сразу признал лошадку, будь она из усадьбы. Да и волки за ночь могли приговорить ее… Пришлось выходить на дорогу и идти пешком.