Когда барин приказал соорудить под часовней погреб и хранить там картошку с морковкой, все удивились, но не перечили. А затем барин Андрей Петрович нежданно, негаданно занемог…
Более месяца не ходил на охоту, а значит и печени сырой не ел. Человеческое сердце было в его меню уже давненько: прознал как-то Андрей Петрович в прошлом году про душегуба из соседней деревни, что жену свою да дочку по пьяни до смерти забил, а затем сбежал в лес. Отыскал барин дуралея того да наказал по-своему.
Но прошел год. Жил барин, как обычный человек, да только все равно, как обычный не помер бы. Стареть дальше ему нельзя было – все знали про внучатого племянника из Москвы – Григория, а Григорий не мог вступить в наследство ни в каком ином возрасте, как только в двадцать три года – в том самом, в каком давным-давно медведь задрал Борислава. Андрей Петрович вел учет и помнил хорошо, что в Москву он уезжал под предлогом увидеть родившегося племянника в двадцать семь лет. И пусть в Москве он не племянника навещал, а ошибки свои прошлые исправлял, но в усадьбу ее новый хозяин, Григорий Николаевич, должен был приехать на правах владельца уже сейчас.
В пятьдесят лет, приготовив все, отправив сундуки с новыми, дорогими одеждами самому себе, приготовив гроб и мешки с картошкой под часовней, барин Андрей Петрович съел той самой травы, о которой ему некогда рассказал странный человек по имени Игорь. Съел и помер, а с первыми лучами солнца, которые грозовые тучи так не хотели пропускать на землю, он очнулся во гробу.
В нос ударил запах ладана и горящих свечей. За окном шумел дождь, гремела гроза, но молнию он видеть не мог – ставни были плотно закрыты. Никаких звуков внутри, ничего, что говорило бы о том, что рядом есть люди. Это замечательно. Пересуды ни к чему. Он тихо выбрался, положил на свое место заранее уготовленные мешки с картошкой и закрыл крышку.
Последний барин
Матвей Демидович купил усадьбу Григория Николаевича еще до его кончины, однако сам сделку заключать не приехал: его поверенный работал с поверенным продавца без молодого покупателя. Оба юриста завидовали таинственному юному Матвею Демидовичу, который за сущий бесценок выкупил у старика роскошный дом. Деньги были и вправду небольшими, и Григорий Николаевич, не имея ни единого наследника, подписавшись под тем, что полностью пребывает в здравом уме и при памяти, направил их в ближайший сиротский приют.
– Мне они уже ни к чему, – сказал он, подписывая бумаги, – мне жить осталось два понедельника, – усмехнулся старик.
В бумагах прописали, что новый владелец усадьбы не будет противиться тому, что ее бывший хозяин спокойно доживет в ней свой век, однако ждать пришлось не долго: не прожил Григорий двух понедельников, а помер уже на первый.
В отличие от первых владельцев: Петра Федоровича и Андрея Петровича, что «отошли в мир иной» в возрасте пятидесяти лет, Григорий Николаевич был признан почившим в девяносто лет. Некогда якобы любимый внучатый племянник барина, прибывший из Москвы, прожил долгую жизнь в усадьбе, которую сам же для себя и построил еще в позапрошлой своей жизни.
Это был первый опыт столь глубокого старения для Борислава. Конечно, он понимал, что старость для него – это совсем не одно и то же, что старость для простых смертных людей: у него не ломило кости, не кололо в сердце, не болела голова, не отекали ноги. Раз в полгода он выезжал на охоту и, чем немало удивлял своих слуг, всегда возвращался с добычей. На людей Григорий Николаевич, будучи в преклонном возрасте, не охотился.
– Придешь ко мне, костлявая, сама, или тебе только особое приглашения от меня требуется? – шутил он каждый вечер перед сном. Но он прекрасно помнил старика там, в погребе московского дома, который, если и помирал, сидя закованным собственным сыном в цепи, то уж точно не от старости.
Однако одним утром Григория Николаевича не дождались к завтраку, а затем и нашли его почившим у себя в постели.
Все было сделано так, как того хотел покойный: тело Григория Николаевича, как и его дядюшки, было положено в часовне, а на утро заколоченный гроб с картошкой отпели и похоронили рядом с пустыми могилами Петра Федоровича и Андрея Петровича в склепе.
Он так давно не чувствовал себя молодым! Беззаботно бродя три дня по лесу, он наслаждался свободой, которую сумел сохранить, несмотря на все соблазны мира, каким он мог поддаться в этой длинной жизни. В лесу в своей же охотничьей сторожке он взял им же заранее приготовленные лук и стрелы: именно лук и стрелы, а не ружье – на эти три дня он снова стал собой.
Питательная печень убитых животных, что он съел, придала ему сил, а лес – наполнил желанием жить. Начинался новый цикл жизни.