— По идее — на сутки. Но чары рассчитаны на одного человека, а мы их применили вдвоём. Значит, и действовать будут меньше — примерно до завтрашнего рассвета, я думаю. Это если непрерывно использовать.
— Это где ж такие штуковины делают, интересно?
— На материке, — отвечает Лиза. — Это чары высшего класса — штучный товар, который стоит целое состояние. Но мои родители раньше могли себе такое позволить — и денег никогда не жалели, если вещь действительно ценная. Ну что, пошли дальше?
Сунула нож со спичками обратно и мешок, и мы вернулись с ней на дорогу, где пыль и солнце. Я говорю:
— А вот мой отец колдовству не доверяет вообще. Считает, что оно никогда не действует так, как нужно, а платить за него приходится не только деньгами. Поэтому, дескать, надо надеяться на себя, на свой ум.
— Он по-своему прав. Чары — очень коварная штука, Митя, особенно в неумелых руках. И чем они сложнее, тем опаснее с ними связываться.
— Вот, кстати, объясни мне наконец разницу. Невидимый кокон для тебя в порядке вещей, а ледяная птица огорошила — дальше некуда. У меня уже мозги закипают от этих тонкостей.
— Ладно, сейчас попробую.
Пока мы умствовали, навстречу катила телега с сеном, а теперь мы с ней поравнялись. Мужик-хозяин — на нас вообще ноль внимания: одной рукой вожжи держит, а другой, задрав рубаху, пузо почёсывает. Голову даже не повернул. Мы с Лизой переглянулись — ага, работает кокон! Сразу повеселее стало.
— Так вот, — говорит Лизавета, — насчёт того, какие бывают чары. Многое ты наверняка и сам знаешь — сталкивался или слышал чьи-то рассказы, просто не разложил по полочкам. Тут всё достаточно просто, на самом деле. Люди способны колдовать с воздухом, с живой материей и с огнём. Ну, воздушное колдовство — это как раз наш кокон…
— Да, — соглашаюсь, — а ещё вчера тот хмырь возле дуба меня ветром к себе пригнал, чтобы письмецо передать.
— Вот-вот. Живая материя — это тоже понятно: всё, что бегает, летает, растёт. Вспомни, к примеру, подчинённую птицу. Или подземный ход, который я тебе показала…
— Когда земля расступилась? Погоди, а разве она живая?
— Плодородная почва пронизана корнями растений, наполнена перегноем. Поэтому она, при определённом умении, тоже годится.
— Говорят, и людей можно подчинять?
— Можно, но тут мы уже вступаем в очень тёмную область. Чтобы обрести контроль над другим разумным созданием, надо и самому пожертвовать чем-то важным, да ещё и совершить при этом какой-то жуткий обряд. Подробностей я не знаю, мне учитель не рассказал, а книги на эту тему — все под запретом.
— Ясно. Про огонь не буду спрашивать — видел как-то на ярмарке, что с факелами творят. Впечатляет.
— Да, эффектное зрелище. Итак, ещё раз — воздух, огонь, живая материя. Всё это более или менее на слуху. А теперь вспомни — ты хоть раз слышал что-нибудь о колдовстве с водой?
Я репу почесал. А ведь правда — ничего такого не вспоминается, если не считать тех самых легенд про реку, которая исполняет желания. Даже на ярмарках, где народ развлекают, фокусов с водой не увидишь. Странно, если задуматься.
Так я Лизавете и заявил. Она кивает:
— Считается, что водные чары — это нечто настолько древнее и могучее, что их помнит только река. Теперь ты понимаешь моё, не побоюсь сказать, обалдение, когда кречет на наших глазах превратился в лёд по одному лишь твоему слову?
— Да я ж тебе объясняю в десятый раз — не моё это было слово! Может, сама река мне его и нашептала зачем-то…
Лиза аж подпрыгнула:
— Точно! Митя, ты молодец! Это ведь самое очевидное объяснение — река начинает нам открываться, поэтому ты услышал её подсказку! Теперь я не сомневаюсь — осталось совсем немного!
— Смотри не сглазь.
— Да-да, ты прав, не будем забегать вперёд. Но новый эксперимент со стынь-каплей надо провести как можно скорее! Прямо сейчас! Согласен?
— Уговорила.
Остановились, чтобы место высмотреть поудобнее, и видим — кто-то за нами скачет, пылит. Лиц ещё не разглядеть, но почему-то сразу жутью повеяло, непонятной угрозой. Лиза мне шепчет:
— Не делай резких движений.
Правильно рассудила — сами-то мы сейчас невидимки, но если по траве побежим, та примнётся, могут заметить. Поэтому просто отошли тихонько к обочине и стоим, Лизавета мою руку сжимает.
Всадники приближаются, и я теперь вижу — это не кто-нибудь, а двое моих знакомцев, Кречет и хмырь патлатый, только что-то с ними не так. У патлатого глаза стали как у волка — не потому что цвет поменяли или размер, а просто всё человеческое из них испарилось, осталась только хищная злость. А Кречет…
На него вообще как взглянешь — так вздрогнешь.
Лицо застывшее, тусклая белизна, а черты заострённые, грубые, как будто их вытесали стамеской из глыбы льда, причём второпях, на скорую руку, так что по бокам видны сколы, на которых играет солнце. Или, может, это даже не лёд, а блестящий заиндевелый камень, что-нибудь вроде мрамора…
Оба всадника головы повернули, обшаривают взглядами берег. И даже гадать не надо, кого именно они там высматривают.
Промчались мимо нас, не заметив, и поскакали дальше.
Я вспомнил, что уже можно дышать, и говорю Лизавете: