Верёвка захлестнула мне шею. Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело. Я дёрнулся, захрипел, вцепился в петлю, пытаясь её ослабить. Сознание мутилось, я почти перестал что-либо соображать — и инстинктивно потянулся к огню.
Лампа на столе взорвалась, а пламя в печи взревело, выплеснулось наружу. Огромный сполох метнулся по полу, по стенам, по потолку — и накрыл моего противника сверху. Тот вспыхнул как факел и завопил, выпустив верёвку из рук.
Несколько секунд я хватал ртом воздух, потом кое-как поднялся, держась за притолоку. Выругался сквозь зубы — пожар было уже не остановить, он охватил весь дом. Пылали занавески и покрывала, горела деревянная мебель, занялись потолочные перекрытия.
Пырей, захлебнувшись воем, упал и смолк. Я подобрал с пола свой тесак и развернулся, чтобы уйти, но сквозь треск пламени уловил то ли скулёж, то ли плач. Опустил глаза — в комнате у стены сидела полураздетая баба и, прижимая к себе шубейку, таращилась на меня с выражением животного страха.
Я молча ухватил её за предплечье, выволок через сени во двор. Свежий холодный воздух ворвался в лёгкие. Взгляд упёрся в подстреленного бандита — тот, истекая кровью, пытался отползти от крыльца.
Я вышел через калитку на улицу и снова оглянулся на дом. Пожар усиливался с каждой минутой — огонь прорвался сквозь крышу, тянулся языками из окон, плясал на ветру, хохотал и жрал, подвывая от наслаждения.
А вместе с домом сгорал мой план.
Остаться здесь и дождаться Кречета теперь уже не получится.
— Господин колдун, господин колдун! Вы меня, пожалуйста, не убивайте!
Только теперь я сообразил, что до сих пор тащу за собой бабёнку. Платье у неё едва прикрывало задницу, физиономия была размалёвана как у матрёшки с ярмарки, волосы растрепались. Я, очевидно, удостоился встречи с той самой "шалавой местной", о которой упоминал Пырей.
— Оденься, — буркнул я.
Она закивала, напяливая шубейку и лепеча:
— Я никому не скажу! Меня тут, считайте, не было! По гроб жизни буду молчать, вы только в живых оставьте…
— Ты Фроська? Обслуживала этих уродов?
— А? Ну, я так, заходила к ним иногда…
— Кречета знаешь?
— Да, господин колдун! То есть видела пару раз, сам-то он ко мне не особо…
— Ладно, заткнись пока.
Вокруг становилось людно — на улицу выбегали соседи, подтягивались зеваки. Я, снова сцапав бабёнку за руку, быстро зашагал к перекрёстку. Вдалеке послышался звон пожарного колокола.
Через полверсты мне попалась подходящая подворотня. Зайдя туда, я перевёл дыхание и прислушался к своим ощущениям. Переутомления, к счастью, не было — в ходе драки я, несмотря на непредвиденный расход сил, сохранил основной резерв.
Теперь, правда, зверски хотелось есть, и болела пострадавшая шея. Я осторожно потёр её, потом полез за пазуху и проверил, не помялся ли спичечный коробок. Фроська дисциплинированно ждала, клацая зубами от холода.
— Ну, — сказал я ей, — приступай.
Она истолковала мою фразу по-своему — огляделась и нерешительно уточнила:
— Чё, прям здесь?
Мне захотелось постучать этой матрёшке по лбу, чтобы убедиться в наличии деревянного звука, потом стало даже немного смешно. Я спросил:
— Тебя что-то не устраивает?
— Нет-нет, господин колдун! — она принялась расстёгивать мне пальто. — Я вам — всё, что хотите, хоть флейту, хоть по-столичному… Просто подумала — может, в подъезд зайдём, а то холодрыга…
Я взял её за шкирку и встряхнул:
— Дура! Не к этому приступай, а к ответам! Помнишь, о чём я спрашивал?
Несколько секунд Фроська лупала глазами, не понимая, но в конце концов до неё дошло. Она истерически захихикала:
— А, вон вы к чему… А я-то, балда… Ой, мамочки…
— Хватит! — перебил я. — Когда ты видела Кречета?
— Я-то? С неделю вроде…
— Рассказывай.
— Ну, в общем, была у этих, и Манька ещё со мной, овца белобрысая… Потом ночью мне вдруг приспичило, а на дворе ещё, помню, темень кромешная, потому что всё небо в тучах… Ну, взяла свечку, вышла из дому, сделала все дела… Возвращаюсь, а Кречет возле крыльца стоит — видать, только что подъехал, с Пыреем шепчется… Зыркнул на меня так, что я чуть заикаться не начала…
— Дальше что?
— Ничего, глазёнки потупила и в дом прошмыгнула. А Кречет так и не зашёл, укатил опять на извозчике…
— Что он обсуждал с Пыреем?
— Разве ж я помню? Да и не слушала, оно мне сроду не надо. Меньше знаешь — целее будешь…
Выдав эту квинтэссенцию мудрости, она замолчала с чувством выполненного долга. Я, поразмыслив, вытащил спички.
— Значит так, Фрося. Я верю, что ты тогда не прислушивалась, но всё равно должна была что-нибудь уловить, пусть даже невольно. Сейчас я помогу тебе вспомнить. Не бойся, это не страшно. Значит, ты шла по двору со свечой?
— Так, говорю же, темень была…
— Я понял. Теперь смотри на спичку внимательно. Представь, что это горит та самая свечка…
Продолжая своё внушение, я вновь пожалел, что не могу воздействовать напрямую на её разум. Приходится делать всё опосредованно, с помощью трюков. Хотя должно получиться — если объект сбит с толку, растерян, то помогает даже такой полушарлатанский гипноз, особенно в сочетании с зачарованным пламенем.