Анри был готов на что угодно, лишь бы поскорее тронуться в путь, и потому быстро провел обряд крещения речной водой, пробормотав несколько слов по-латыни, а София подсказывала ему все, что смогла вспомнить об отречении от дьявола и всех его проделок от имени Сюзанны. Вернулись индейские воины, мрачные и неразговорчивые, и беглецы вновь отправились в путь. Венера и Сюзанна ехали на задке крытой повозки Сета. Там, устроившись между прялкой и маслобойкой, они лежали на постели из свежих листьев и веток, укрытые сухим стеганым одеялом.
На следующее утро, перед самым рассветом, Саския поднялась, чтобы разжечь костер для завтрака, и пошла разбудить Кулли, дабы тот принес ей сучьев для растопки. Но Кулли, как и стеганые покрывала, которыми он был укрыт, исчез из фургона, а вместе с ним исчезли и оба воина, которые прихватили также несколько мешков кукурузной муки и двух лошадей. Она разразилась истошными воплями, моментально разбудив весь лагерь.
– Мой мальчик! – в отчаянии причитала Саския. – Они забрали моего мальчика! Кулли пропал!
Она плакала и звала его, но ответа не было. Остальные прочесали кусты на опушке и спустились к реке, но следов мальчика обнаружить не удалось.
Саския была безутешна, заливаясь слезами подле крытой повозки.
– Я должна была внимательнее следить за ним! Но я думала, что если Кулли не может хорошо ходить, то он никому не нужен, ни торговцам рабами, ни индейцам, и никто не купит его и не отберет у меня. Я совершила дурной поступок, чтобы он был в безопасности! Чтобы он был в безопасности, а его мамочка присматривала бы за ним! А теперь он пропал! Это я во всем виновата, раз сделала такую плохую вещь! И вот что из этого вышло!
София опустилась на колени рядом с Саскией.
– О какой плохой вещи ты говоришь? Ох, Саския, я не могу себе представить, чтобы ты дурно обошлась с Кулли. Ты же любишь его.
Саския спрятала лицо на груди Софии.
– Когда он был маленьким, я порезала ему ногу, чтобы он не мог хорошо ходить, тогда масса не продал бы его. – Она вновь зарыдала от отчаяния и безнадежности. – Я не хотела причинить ему вред, он ведь мой сын, и я поступила так, чтобы он остался со мной. Бедный малыш, он так плакал, а глаза его говорили: «Мамочка, почему ты делаешь мне больно?» И я тоже плакала, потому что ему было больно, у него шла кровь, но я сделала так, чтобы он остался со мной! И вот теперь его отняли у меня! О мой Кулли!
– Боже милосердный, – прошептала София, обнимая Саскию за трясущиеся от рыданий плечи. – Анри? Мы можем поискать его?
Анри пожал плечами.
– Вот только где? Мы же понятия не имеем, в какую сторону повели воины Кулли… Послушай, Саския, индейцы часто похищают людей ради выкупа.
– Что такое выкуп? – всхлипнула Саския.
– Это значит, что индейцам надо будет дать что-нибудь, а они взамен вернут нам Кулли. Если Кулли был так им нужен, то он жив, Саския.
– А еще он напуган и плачет, призывая свою мамочку! А мы даже не знаем, куда они увели его. Как мы можем выкупить его, если не знаем даже этого? Ох, мисс София, а я-то думала, что мой мальчик будет в безопасности!
София попыталась утешить ее, говоря, что они будут молиться о том, чтобы с Кулли ничего не случилось, и что они найдут способ вернуть его.
– Нам нужен индеец-посредник, – негромко проговорил Анри, обращаясь к Софии.
Они вновь тронулись в путь. Теперь французам пришлось идти пешком. У них осталась всего одна фермерская лошадь, неторопливая и спокойная, которую по всеобщему согласию отдали Саскии. Позади нее устроились Тоби и Джек, а также мулы, тянувшие крытые повозки. Был еще и гунтер Софии, но он отличался непокорным нравом и кусал всех, кроме самой хозяйки. Тьерри попытался было сесть на него верхом, но он сбросил его на землю, дважды ударил копытом и так сильно цапнул зубами за плечо, что оно болело несколько дней. Руфус и Нотт по очереди правили второй крытой повозкой или шли рядом с нею, а французы менялись с Мешаком в арьергарде, охраняя тыл. С потерей кукурузной муки их съестные припасы значительно уменьшились, а голод и влажная духота подтачивали силы.
