Такой чудовищной красоты Елена еще не видела. Это была красота, от которой захватывало дух, бросало в жар и в холод, ради этой прелести человек мог совершить что угодно. Потом уж Елена сосчитала, что в венце 40 золотых роз и 40 индийских рубинов горят в сердцевине каждого жаркого цветка, потом уж она разглядела каждый золотой лепесток, каждую золотую веточку, каждый золотой шип. Лепестки были такими же тонкими, как у живой розы, а шипы – такими острыми, что венцом легко было пораниться, и тогда капли крови украсили бы венценосца в дополнение к кровавым рубинам. Тот, кто сотворил это пламенное чудо, вложил в свою работу любовь и ненависть одновременно, любовь, переходящую в ненависть, и ненависть, которая, стоило солнцу осветить эти золотые цветы с глазами из багряных камней, могла обернуться любовью.
Но разглядывание деталей было после, а пока что бабушка и внук замерли в немом восторге! Елена вдруг засмеялась, держа венец на вытянутых руках, точно преподнесенный каравай хлеба с солью. Потом она вдруг сказала: «Мерси!» – может быть, вспомнив про иностранный бред Поликарпа, сделала книксен и поцеловала его в локоть, докуда смогла дотянуться. Бомж проговорил ошарашенно:
– Прекрасноволосая! – и схватился другой рукой за поцелованное место.
Александр говорил:
– Кла-асс! – и заглядывал в темную дыру дольмена: – Это оттуда, что ли? Где вы это нашли?
Поликарп улыбался из-под таинственной мотоциклетной полумаски и ничего не отвечал. А ворон просто сошел с ума: он бросался на венец сверху, как на добычу, пытался выклевать глаза-рубины, а когда его прогнали, стал бешено кружить над людьми, над дольменом и над кровавым венцом, безостановочно каркая.
Елена тоже сошла с ума в тот день: ни с того ни с сего вдруг начинала хохотать и смеялась до икоты; надев креп-жоржетовое Медеино платье с ивовыми листочками (выстиранное и выглаженное), стала вальсировать сама с собой, распевая про белый танец и хватая за руки то Александра, то бомжа, кто подворачивался ей по ходу движения. Ни тот, ни другой не умели танцевать, но Елена кричала, что научит их, сейчас же научит, она когда-то так вальсировала, что получала за это призы! Танцевали вначале в большой горнице, потом вокруг дома, потом вокруг дольмена, то и дело оказываясь на краю обрыва. Она вынуждена была обхватить бомжа за талию, а он, опустив ей подушечки пальцев на плечи, неуклюже топтался своими гигантскими босыми ступнями по белым маргариткам, росшим возле дольмена, и Елена командовала: «И-и раз-два-три! И-и раз-два-три!» Александр, заняв место бомжа на крыше дольмена, вокруг которого они вальсировали, и поворачиваясь на своем возвышении следом за танцующими, хохотал, запрокинув голову и показывая пальцем. А черный ворон был еще выше: следил за ними из чердачного оконца угрюмым взглядом древней вещей птицы. А они кружились, кружились и кружились, и на голове Елены сидел сползший до бровей и мешавший смотреть тяжелый золотой венец – царский подарок бомжа. И кружилась серая каменная избушка с черной дырой, кружились ослепительные зеленые хребты, и дневное светило кружилось, забыв свое место, как сумасшедшее. Все они сошли с ума в тот день.
