Может быть, если бы он выпустил хоть одного своего демона на волю, то понял бы, что они не более чем никчемные мелкие проказники, избавиться от которых ему не стоит никакого труда. Но В. не мог. Не мог показать свою слабость. Не мог признаться себе и Ей, что он такой же, как и все остальные – всего лишь мелкий обыватель со своими мелкими страстишками. И потому демоны В. оставались заточёнными в темнице его духа, а В. оставался молчаливым истуканом с надменным лицом. Казалось, что он сделал целью своей жизни всегда сохранять на своем лице именно такое выражение – выражение надменной неприступности, какие бы бури не бушевали в его душе.
Все дело было в том, что В. боялся до безумия дать Ей тот ключик, который откроет Ей доступ к самым сокровенным глубинам его души. Если Она будет знать о его уязвимых местах, то наверняка использует это знание в минуту гнева, когда захочет отомстить В. Видит бог, у Нее и так достаточно средств, чтобы заставить его от муки скрежетать зубами, но если В. еще и распахнет перед Ней свое нутро, то что от него останется, когда Она запустит туда свои пальчики и потянет за самые чувствительные струны?
Так думал прежний В. Теперешний В. его вполне понимал, но он понимал так же и то, что весь этот никчемный маскарад не стоит ни гроша, поскольку Она и так каким-то немыслимым способом прекрасно осведомлена обо всех слабостях В., которые от Нее так тщательно скрывают. И В. знал, что в дальнейшем ему еще предстоит не раз в этом убедиться. Но прежний В. не знал, и потому старательно гнул свою линию.
- Какая разница, П.? - со скучающим видом протянул он и оглянулся в поисках официанта.
Она ловила взгляд В., в глубине души уже понимая, что эту неприступную холодную сте?ну отчужденности Ей не преодолеть. Но она все еще пыталась.
- Мы могли бы начать все заново… - и Она сникла под его стальным взглядом. Теперешний В. видел, как потухает в Ней запал задорной безрассудности, что побудил Ее придти сюда и его сердце содрогалось. Прежний В. тоже это видел, и безжалостно злорадствовал в душе. Так то, думал он, еще посмотрим, кто будет под чью дудку плясать. Намного приятнее снисходительно выслушивать просителя, чем просить самому. А еще ему захотелось сказать ту пакость, о которой он давно уже думал. Пакость, которая окончательно разрушит их отношения. Зачем тянуть? Ведь рано или поздно это все равно случится.
- Раз уж ты пришла, - заговорил вдруг В. не своим голосом. Какая-то струна явно подрагивала, но В. быстро взял себя в руки. - Раз уж ты пришла, давай разберемся сейчас. Я хочу… хочу покончить со всем этим, - он неопределенно мотнул головой. – Словом, давай расстанемся, - холодно закончил В.
Она не ответила, но лицо ее окаменело. В. догадывался, что у Нее сейчас на уме только одно – не дрогнуть перед ним, не дать ему понять, как глубоко он Ее ранил. Ранил тем больнее, что, похоже, ему-то самому все происходящее безразлично. Она вскинула бровь и застывшими губами произнесла:
- А что делать мне?
В. снисходительно махнул рукой. Какая-то его часть явно упивалась ролью вершителя чужих судеб. Он царственно молвил:
- Жить…
Лицо его не изменилось. Но и Она не вздрогнула, глаза Ее не наполнились слезами. Она только твердо ответила:
- Хорошо. Будь по-твоему. Но мне кажется, что ты совершаешь ошибку.
И прежний В., и теперешний В. не хуже нее знали, что В. совершает глупую непростительную ошибку, о которой пожалеет потом тысячи раз, но и тот, и другой молчали.
Она, встав со стула, любезно поинтересовалась:
- Это все, что ты хотел мне сказать?
Он молча кивнул.
- Хорошо, - повторила Она - но оба понимали, что в происходящем нет ничего хорошего. Она развернулась и ушла.
Прежний В. остался за столом, теперешний В. последовал за Нею. В. знал, о чем думает сейчас В. из прошлого. Он думает о том, что в этот миг он любит Ее так сильно, как никогда не любил прежде.
Она нетвердыми шагами прошла к гардеробу, взяла свое пальто и вышла на улицу в темноту ночи. Ветер немилосердно трепал Ее распущенные волосы, а холод проникал под теплое пальто, словно вознамерившись пересилить душевную стужу, завладевшую Ею. В. бежал за Нею, оставив самого себя сидеть в кафе.
Он хотел кричать Ей: остановись! Неужели ты не видишь, что этот болван так боится потерять тебя, что не нашел лучшего средства застраховать себя от возможной утраты, чем своими же собственными руками разрушить все, что вас связывает? Неужели твое сердце не знает, что каждое его слово, это не более, чем крик о помощи, который облечен в столь извращенную форму? Ему еще предстоит холодеть и вздрагивать, вспоминая твое застывшее от его жестоких слов лицо, ужасаясь тому, что он натворил. Его еще ждут чужие остывшие постели, в которых он будет избывать свое горе. Так неужели тебя ввели в заблуждение ужимки дрожащего за свою неприкосновенность эго, эти никчемные фокусы, в которые не поверил бы и трехлетний ребенок?
