Я перестала бывать в помещениях номер четыре, номер шесть, номер одиннадцать, двенадцать и тринадцать. Там обитают только Веня и Саша со своими коллегами, женщинами, душеприказчиками и собутыльниками. Я вынуждена стучать в дверь по любому, даже самому ничтожному поводу. А вчера мои сожители предложили разделить кухни. Нижнюю они забрали себе, а в мое распоряжение отходила на втором этаже. Это значило, что комнат, куда следует стучать, стало на одну больше. Дом все больше походит на матрешку — дома в доме, со своими жильцами, утварью и порядками. От тех времен, когда мы жили единым организмом, ничего не осталось. Каждый забаррикадировался в замкнутом пространстве, обложившись ворохами одежд и белья, у всех свои телевизоры, компьютеры с входом в глобальную сеть, свои электронные адреса и свое дело в городе. Лишь парадный вход по-прежнему общий. Но Саша живо подкорректировал и это неудобство. Он приделал табличку на крыльце с нашими именами и соответствующим количеством звонков для переадресации. Себе он записал один, Веньке — два, а мне — целых три.
— К тебе реже всего заходят, — объяснил он мое последнее место в списке.
Где-то он прав — ко мне не заходит почти никто. Все дела я решаю в городе, а сюда возвращаюсь, исключительно чтобы побыть одной. Для этого у меня имеется кабинет на первом этаже и спальня с кухней — на втором. Итого три комнаты для моего душевного комфорта. Как только я выхожу за их пределы, оказываюсь черт знает где… В холле уже бушует дискотека. Гремит и переливается цветомузыка. Десятка три полностью раскрепощенных людей прыгают передо мной парами, группами и поодиночке. Наши пальмы заплеваны окурками, истоптан ковролин, уже выбито балконное стекло, и кто-то скулит в душевой, а на ручках дверей размазаны пятна крови. С трудом узнаю в одном из трясущихся плясунов Веню. Он останавливается, вероятно, от удивления — не ожидал меня здесь увидеть.
— Что ты сделал с нашим домом? — тихо спрашиваю я, глядя в мелькающие огни, отраженные в его глазах.
— Что?!
Я повторяю одними губами.
— Тебе надо было уйти с этим! — продолжая прыгать передо мной, орет он.
Я смотрю на него внимательно сквозь мигающую пелену огней. Неужели это тот Веня, которого мы с Сашкой выволокли из-под забора? Ей-богу, лучше бы мы взяли Марину. Разворачиваюсь и прохожу мимо беснующейся толпы в свою комнату. Печка внизу затоплена. Значит, Александр принимает в гостиной очередных кредиторов-аудиторов, а попросту деньгоплателыциков. Ему больше ни с кем не интересно, потому что он ни о чем, кроме денег, слушать не хочет. И расстается с ними крайне неохотно. Со скрипом ссудил на общую баню, а теннисный корт мы с Веней соорудили и вовсе без его долевого участия. Но несмотря на отличную погоду, корт пустует. Саша относит теннис к категории бездельничества, Веня охладел к спорту, а мне не с кем играть.
И не о чем писать. У меня так называемый кризис, о котором предупреждали в издательстве. Не хватает мыслей на роман. Он иссяк, не успев начаться, и любое его продолжение сопряжено с муками. Раньше было проще. Я писала рассказы о небывалом, воплощала в них свою всегдашнюю мечту обустроить мир. Рассказывала, как человек приходит в него голым и беспомощным, сразу устраивается на хорошую работу, одевается, обувается и строится, и все ему помогают. Мои истории изобиловали удачливыми ворами, процветающими бессребрениками, беззаботными путешественниками, нищими, счастливо избегнувшими грузовика. Мне говорили, что так не бывает, некоторые даже возмущались, но все читали. Они и стали привлекательны тем, что вроде бы походили на жизнь, но могли существовать вне ее законов.
— Вот это вещь! — оценивали мой последний сборник.
Но я не знала, что люди делают с моими книгами. Плачут ли над ними, смеются, спускают в унитаз или заворачивают продукты. Произведенные мной литературные труды, выйдя в свет, становятся абсолютно чужими. Словно и не я писала. Они отрываются от моего прошлого и настоящего… Мне стыдно, и не только оттого, что не пишется. Я все время придумывала для своих историй хорошие концы, шла против обыденной логики, а выясняется, что собственную жизнь изменить не в состоянии. Даже не знаю, с чего начать. Выходит, я ни на что уже не гожусь. Выходит, мою жизнь будут устраивать только Саша и Веня, и разумеется, как они ее видят. Нет, нужно во что бы то ни стало их опередить.
Я мечусь по комнате в поисках вдохновения. Озарения, наития, догадки. Любого подобия свежей мысли. Бросаюсь от дверей к окну и обратно, пытаясь ускорить ее приход. Хорошо Асе. Мой дом — весь мир, говорит она. И разъезжает по его необъятной территории, зарисовывая разные уголки и продавая свои рисунки за приличные деньги. Я же заперта в четырех стенах. Заперта своими привычками, привязанностью, своим романом, в конце концов, которого ожидают к декабрю и в который я никак не могу войти.
