В городе все доведено до автоматизма. Визит к главному редактору, просто к редактору, к художнику и в кассу. В последнем звене, как обычно, происходит расстыковка. Деньги приходится ждать. Мне заварили кофе, и я сидела в гостевой приемной и разглядывала журналы — старые и свежие номера, имеющие лишь в некоторой степени отношение к искусству. Как, например, эта обнаженная красотка с обложки популярного издания. Ее поза, лучезарная улыбка, цвет кожи, волос — все создает впечатление искусственности, я бы даже сказала, рисованности. Однако что-то держит мой взгляд именно на этой «моднице». Не пойму что. Вероятно, память. Когда-то я уже видела подобный силуэт среди нищеты и заброшенности. И мне потребовалось еще несколько секунд, чтобы наконец узнать в нем Марину.
Со времени нашей последней встречи она преобразилась кардинально. Голая, загорелая, кожа насыщенного кофейного оттенка, и брюнетка. В общем, она прошла длинный путь от голи до обнажения, при этом постоянно меняя цвета. Чтобы убедиться в своей правоте, я проштудировала весь журнал, но нигде не нашла имени фотомодели. Ни одного упоминания о той, что представляет издание, вальяжно расположившись на обложке. Зато у меня все наоборот. Всем известно мое имя и мнение по любому поводу, но о том, как я выгляжу, знают единицы. На меня не кидаются на улице, не тычут пальцами вслед, не клянчат автографы. Я прячусь за толпами горожан, за корешками книг и пыльными стелами автобусных стекол.
Я показала журнал Вене. Так, между прочим, когда застала его одного в гостиной, раздувающего огонь в камине.
— Ну и что? — безразлично глянул он на фотографию. — У каждого своя дорога.
— Но ведь ваши дороги уже пересекались однажды, — допытывалась я.
— Тогда собственный дом казался мне слишком маленьким, а она нуждалась в человеке, с которым разделила бы свои хоромы.
— Она и так всю жизнь была окружена людьми.
— Сторожа не в счет. Ей нужны были такие, как она, — Веня один за другим подкладывал поленья в камин, формируя нечто вроде шалаша. — Да и ты была точно в такой же ситуации, — сощурился он в мою сторону. — С этим твоим Гарри, помнишь? Тебе тоже стал мал наш дом.
— А сейчас? — я хотела спросить про его сегодняшних женщин.
— А сейчас дом стал таким огромным, что я уже не замечаю, когда оказываюсь за его пределами.
Я тоже не замечаю. В этом мы схожи. В остальном мы стали друг другу совершенно чужими. Редко встречаемся втроем, еще реже разговариваем. Большой дом разбросал нас по разным углам, где каждый зажил своей жизнью и на свои деньги. На постройку бани и поддержание сада сбрасываемся по отдельности и в равных долях. На все общие работы приглашаются чужие люди: строители, садовники, бульдозеристы для освоения целинных участков. В доме бывает много посторонних. Каждый приглашает, кого хочет, не советуясь и не предупреждая остальных.
В гостиной на каминной полке вдруг появились чьи-то фотографии. Подбоченясь и вытянувшись в струнку, в пиджаках, застегнутых на все пуговицы, на меня равнодушно взирали два незнакомых мужика. Как они здесь оказались? Наш дом уже превратился в проходной двор, куда каждый может беспрепятственно зайти, да еще и выбрать себе место получше. Эти наглецы выбрали, кроме того, самое теплое.
— Кто это? — обращаюсь я к Саше, поскольку из хозяев только он дома.
— А, ты не знаешь, — отмахивается он.
— Разумеется, не знаю, поэтому и спрашиваю.
— Зачем тебе? Ты их вряд ли когда-нибудь увидишь. Они живут очень далеко отсюда.
Пока я вижу, что эти типы поселились на моем камине. Не терплю, когда таким бесцеремонным образом нарушают мой покой. Дом священен для тех, кто в нем живет. И каждое действие в нем своего рода ритуал. Все отработано до мелочей — как мы вешаем картину, загружаем холодильник, вытираем пыль, наполняем ванну. А эти, с позволения сказать, гости только расстраивают общий порядок в доме, подтачивая его изнутри, и мы скоро превратимся в слоняющихся по комнатам призраков, присутствующих, но ни на что не влияющих. Во всяком случае, я уже начинаю ощущать себя призраком.
