Спустя год, ближе к зиме, я решила резко изменить характер движения с хаотичного на направленное, строго южное. Юг — это и был дом солнца. Те же заросли пальм — разве не готовые жилища со стенами и крышей, в которых не страшны ни тропические ливши, ни палящие лучи, ни ночная сырость?
Но что удивительно, дома здесь такие же, как у нас. Закрытые, каменные, прочные. Только окон побольше и террас. И почти перед каждым крыльцом бассейн. В общем, повсеместное и стабильное блаженство. Я сняла полдома с лужайкой и банановой рощицей. Хозяева — радушные люди. Он и она. Большую часть времени проводят дома. Возятся в саду, подстригая кусты, или резвятся в бассейне. Что за жизнь! Наконец-то можно забыть о коэффициентах и заняться собой. Освободиться от цифр, журналов регистраций. И еще я мечтаю освободиться от денег. Хожу на вечерний чай к хозяевам. Сидим, играем в лото, бридж, ведем легкие, ни к чему не обязывающие разговоры, которые начинаются и заканчиваются так же непринужденно, как солнце оседает за пышный, обрамленный зеленью горизонт. Но один вопрос все же не дает мне покоя. После одного из наших милых чаепитий я все же решилась его задать.
— Скажите, — тихо спрашиваю я, рассчитывая на откровенность, — вы с самого начала вместе? Или был кто-то еще?
— Зачем нужен кто-то еще? — удивились хозяева.
— Ну да, незачем. Здесь, наверное, можно себе позволить.
— Что позволить?
— Не бороться за выживание, за индексы, стройматериалы и рабочие места.
— Ничего себе — не бороться! — возмутилась пара. — Было невероятно трудно обзавестись деньгами. Вы заметили, какие у нас люди? Замкнутые, независимые. Они стараются обслуживать себя полностью и до работы никого не допускают. Вас мы пустили, потому что вы платите наличными. А другие норовят подсунуть всякую натуру, которой у нас самих излишек.
— Так продавайте.
— Мы бы рады — не покупают. Вы же видите, здесь всего у всех вдоволь. Хотя были времена, когда ничего не возделывалось и люди полностью зависели от леса. А в лесу даже бананов порой на всех не хватало.
— Ну если бананов… — протянула я. — А у вас был забор?
— И сейчас есть. Сквозь глицинию перекладины еще просматриваются.
— Я не ваш имею в виду. Городской, куда сходятся те, у которых нет дома.
— Нет дома?! Разве такое возможно? Участок ведь у каждого есть.
— Но участок и жилище — это совершенно разные вещи, хотя и называются одним словом «дом». Настолько разные, что человек за неимением второго может отказаться и от первого. У нас такое не раз бывало.
Я чувствовала, им не понять и половины того, что я пережила. Постоянное пребывание в тепличных условиях, видимо, отбило всякую способность к воображению. Но я не хочу лишиться его.
— Уезжаете? Вы же собирались переждать зиму.
Если я отодвину еще одну зиму, она, пожалуй, наступит в моем сердце. Я этого не говорю, но я уезжаю. В другие края… В другую обитель….
К декабрю я добралась до океана и долго сидела на его берегу в замшелой от сырости гостинице с окнами, выходящими в бескрайнюю бездну. А потом переправилась через него на большом пароходе, жизнь на борту которого напоминала вяло перетекающее из края в край пространство в равнодушном потоке времени. Ощущение движения создавалось лишь за счет людей, снующих по палубам. Только спустя месяц этот стальной муравейник прибыл к месту назначения, и всех поселенцев вместе со мной с него как волной смыло.
Новый мир принял меня сдержанно, не давая никаких обещаний и надежд. Он оказался и похожим, и одновременно не похожим на прежние континенты. Общность я разглядела быстро, она во всем — в людях, в постройках, в заботах и привязанностях. А вот чужестранность невозможно было объяснить сразу и окончательно. Требовался полный анализ. Так я снова начала писать. Возобновила творчество, основанное теперь не на выдумках, а на самых реальных событиях моего прошлого. Я подумала, новым людям будет интересно узнать об истинном положении вещей. О настоящих страданиях, лишениях и маленьких, но зато весьма ощутимых радостях.
И люди радовались вместе со мной, хотя многие не верили, что так бывает. Моя жизнь воспринималась здесь как фантазии, и мне стоило немалого труда убедить читателей в своей правоте. Убедившись, они не только поверили, но и приняли все события за свои собственные. Они приходили на пресс-конференции посмотреть, кто так ловко влез в их дома и выведал подробности их жизней столь интимного свойства. Снова и снова они задавали вопросы.
— Как вы начинали?
— Писать?
— Нет, жить.
— Как все. С бараков, миски помоев, с неподъемной лопаты на неотесанном древке, с ржавого гвоздя в дорожной пыли.
— А что было раньше?
— Был дом — один квадратный метр земли и изматывающая дорога до него.
— Это мы все знаем. Что было до дороги? Изначально, до того, как вы ступили на нее?
— Я же говорю — всё, как у всех. Вы разве не помните?
— Нет.
