Я бы отдал все богатства мира, которые отныне ничего для меня не значили, чтобы снова увидеть ее, поэтому иногда продолжал наведываться в Дюнкерк, уже без надежды. Мне нравились сами поездки, все эти закаты и рассветы из окна электрички, стук колесных пар на стыках рельсов, мягкое покачивание, словно в корабельном трюме. В таких поездках мысли плывут медленнее, упорядоченнее. По пути в Дюнкерк я даже находил по старой традиции местные новостные паблики в социальных сетях. Если чему я и научился, так это внедряться – попасть в закрытое сообщество местных оппозиционеров не составляло для меня теперь никакого труда.
Францию продолжали охватывать митинги, на которые машинально приходил и я, выбрав логически самую крупную площадь Дюнкерка – Сантр. Она не шла в сравнение по масштабам с площадью Бастилии, как и местные собрания «левых» не были похожи на толпы протестантов в Париже. Сидя там, я вспоминал и площадь Бастилии, и первый взгляд Евы, и синюю фиалку, и первый поцелуй. В этот момент в конце толпы увидел трех человек, раздающих листовки. Я всюду искал взглядом Еву и нашел ее, когда уже и не надеялся: она стояла с протянутым флаером, ей стеснительно улыбался парень лет двадцати. Ева тоже улыбнулась ему. Он был в ее руках. Я уже знал, что за этим последует. Что они сделают с парнем, в какие места заманят. Я все знал.
Я встал и направился к своей грешнице.
Бог есть любовь.