Пока до Дорна еще далеко, его можно разглядеть где-то вдалеке, но в воздухе уже чувствуется прохлада, и это лучшее, что могли пожелать Фандер с Нимеей. Всю дорогу они обменивались ничего не значащими фразами, вступали в ничего не значащие разговоры, и это очень быстро стало незаметной частью жизни, как дыхание, глотание слюны или моргание. Проехав мимо корявого дерева, заметить, какое оно корявое, а в ответ услышать, что похоже на скрюченную псину, из-за чего схлопотать под ребро за обвинение в расизме. Или предположить, вкусный ли кофе в забегаловке с названием «Закусочная», где одну букву снесло порывом ветра и она валяется у входа. А может, посмеяться над машиной, из которой доносятся ужасные биты в радиусе пары миль.
— Ну что, как дела у твоей девушки? — выдает Нимея после очередного бессмысленного разговора про преимущество черных маек перед белыми.
Это так неожиданно, что Фандер давится соком, машина виляет, а Нимея посмеивается.
— Нет, живой ты меня довезти не планируешь, это точно. Хар-рди-ин, я совсем не любительница гробов, это по твоей части. — Она всегда так долго тянет «р», что это невозможно не заметить и не запомнить.
— Не отвлекай от дороги.
— А мне скучно.
— Ты раньше со мной вообще не разговаривала. Что изменилось?
— Я на тебя запала. — Его сердце все той же цепной псиной желает вырваться на волю, навстречу лживому обещанию взаимности. Какое же оно тупое и доверчивое. Детский сад. — Все, давай, выкладывай!
— Нока. — Фандер вздыхает, косясь на нее, и ждет, когда она прекратит этот треп.
Фандер в этом почти не сомневается. Все ее слова — сплошные намеки, это уже раздражает, и хочется расставить точки над i, все прекратить, признаться и забыть.
— Те ребята… ненавидят траминерцев. Они докопались до нас только поэтому? Кажется, наша машина ничем не выделялась среди других машин, наверняка можно было найти жертву поинтереснее. — Он начинает говорить раньше, чем Нимея открывает рот, чтобы задать новый идиотский вопрос.
— Все ненавидят траминерцев. И чем дальше мы едем на север, тем хуже отношение. — Ее голос становится глуше и грустнее. — Если б мы были богаты, предложила бы линзы, чтобы скрыть твои прекрасные глазки, и новые номера на машину. Повторюсь, дальше будет только гаже.
— Почему?
— Потому что большинство эмигрантов, которые стекались в Траминер, были фольетинцами, бреваланцами, дорнийцами. Много илунженцев, но те переехали относительно недавно, после того, как у них сменилось правительство. Со временем будет все больше тех, кто вернулся на историческую родину после нескольких веков жизни в Траминере.
— А ты? Вернулась бы в Фолье? — Нимея в ответ качает головой.
— Мои родители сейчас в Дорне. — Она смотрит в одну точку. Фандер тоже застывает, словно статуя. Тему родителей Нимея явно не любит затрагивать и толком не рассказывает об их состоянии. И всегда бесится при их упоминании. — Меня ничего не связывает с Фолье. Там, должно быть, интересно, но я не хочу выбирать себе страну для жизни по расовому признаку. Фолье — место дикое и нецивилизованное, там невозможно жить с комфортом. Весь труд в Фолье только физический. Страна чем-то напоминает Траминер, только без денег и аристократии. Зачем мне менять одну дыру на другую, да еще и не имея минимальных средств к существованию?
— Как они? — Фандер еле шевелит губами. — Твои родители.
Воздух трещит от напряжения, и хочется скорее прекратить разговор. Будь они в комнате, а не в машине, кто-то бы непременно ушел, чтобы не взорваться. Фандеру кажется, что у него волосы на затылке шевелятся от пробегающих нервных мурашек.
— Ты что-то знаешь? — Нимея так резко поворачивает к Хардину голову, что тот инстинктивно уклоняется от опасности, снова вильнув рулем. — Ты помнишь, как взорвал их дом? Я права?
Нока, видимо, хочет кричать, но не позволяет себе, поэтому выходит сипло и болезненно, будто слова царапают горло:
— Помню.
— Это все-таки был ты… — тихо-тихо произносит она. — Остановишь? — звучит как вежливая просьба.
Фандер тут же останавливается, уже зная, что за этим последует. Сейчас Нимея выйдет, обратится волчицей и убежит на полчаса. Справа и слева от них опять поля, на этот раз покрытые мелкими цветами и мягкой травой, впереди — обрыв и море — прекрасное место для бега, но Нимея этого не делает. По крайней мере не сразу. Она выходит, садится на корточки и закрывает руками уши. Глубоко и медленно дышит, трясет головой, встает и обходит машину, потом прислоняется к ней и стоит еще немного.
Так она приходит в себя или сдерживается, чтобы никого не задушить. Только после этого Фандер слышит, как тяжелые лапы касаются асфальта. Нимея отталкивается и будто летит над землей, превращаясь в точку на горизонте, распугивая прячущихся на ветвях деревьев птиц. Хардин понимает, что ее забег займет какое-то время, и не спешит бросаться вдогонку. Нимея точно его не бросит, но и не примет так сразу обратно в их дружественный союз.