— А я надеюсь, что ты этому научишься и будешь доверять мне чаще, — заметил Леон. — Видишь, у каждого свои мечты! Но сейчас расскажи мне о том, что связывает тебя и Яна, прошу.
— Как это поможет тебе защитить меня?
— Это поможет мне понять, на чем сейчас строится твоя жизнь. Ведь все, — и журналистка, и Сирягины, и нападения на нас, — связано с тем, что ты Анна
Она стянула парик, небрежно распуская собственные волосы. Они, отросшие до плеч, были окрашены в кофейный цвет, но краска постепенно вымывалась, обнажая седые пряди. Они не делали ее старше — скорее, создавали впечатление, что перед ним не человек даже, а какое-то неземное существо, случайно оказавшееся среди людей.
Он знал, что ее волосы поседели после смерти матери, такими и остались на всю жизнь. Психотерапевт об этом упоминал.
— Мы с Яном познакомились давно, еще в приюте, — признала Анна. — Точнее, это был не совсем приют. Это было нечто вроде летнего лагеря — на три месяца. Хорошая штука, организованная на деньги всяких там благотворителей. Реабилитационный проект для детей, пострадавших от насилия. Причем речь идет не о домашних шлепках по попе. По всей стране собирали детей, которых избивали, насиловали, издевались над ними, едва не убили… Ну и я там была, понятное дело! Сама идея была хороша — лагерь построили прекрасный, новые дома, сосновый лес, озеро и все такое. Но не учли, что мы были маленькими запуганными зверьками, более жестокими, чем обычные дети.
— Ничего себе у тебя подход! — нахмурился Леон.
— Это не мой подход, так и есть. Детский коллектив не всегда милосерден, это маленькая толпа. Но в нашем случае, это была толпа чудовищ.
— Ты не чудовище…
— Мы все там были чудовищами, — отрезала Анна. — Не потому что родились такими, а потому что нас такими сделали. Нам нужно было время, чтобы снова научиться быть людьми после того, что мы видели и пережили. Но в ту пору было еще рано, мы помнили о том, как нашу слабость использовали против нас, и хотели быть сильными. Это вело не только к быстрому объединению в стайки вокруг влиятельных лидеров и постоянной войне одиночек, но и к травле тех, кто откровенно слаб. Ян был среди слабых.
— Мне удалось найти информацию о суде над его отчимом…
— Там и половины правды нет! — рассмеялась она. — Понимаешь ли, Дмитрий Сирягин был редким ублюдком. Он получал удовольствие, издеваясь над мальчиками. Но с посторонними он соблюдал хоть какую-то осторожность, чтобы не оставить следов, он всегда думал на несколько шагов вперед. А вот Ян был полностью в его власти, с ним Сирягин не особо и сдерживался.
— Мы говорим об изнасиловании? — тихо спросил Леон. Ему нужно было спросить, хотя от самой мысли становилось тошно.
— Нет, если под изнасилованием ты подразумеваешь половой акт. Но не из жалости, просто Сирягину это было не нужно. Его возбуждал вид крови, избитой, беспомощной жертвы. Это тоже изнасилование — насилие и над телом, и над личностью, то, через что мальчишка младшего школьного возраста никак не должен проходить. Но Ян прошел. На суде он надеялся, что Сирягин наконец окажется за решеткой, однако этот урод откупился. Другие мальчики пострадали не так сильно, и за шуршанием банкнот их родители уже не соображали, какого монстра оставляют на свободе. Думаю, вернувшись к Сирягину, Ян бы долго не протянул. Его спасли неравнодушные работники опеки, которые лишили Сирягина родительских прав. Но и в приюте Яну приходилось нелегко. Из-за жуткого стресса замедлилось гормональное развитие, и Ян выглядел намного младше своих ровесников. Тощенький, маленький, слабый, красивый, как девочка, да еще и совершенно не умеющий за себя постоять, он казался нам жалким и ничтожным. Позором для нас, выживших! Мы боялись любой слабости, а Ян был для нас воплощением слабости. Поэтому ему доставалось даже от нас, таких же травмированных, покалеченных жизнью детей. Мы над ним насмехались, могли и подзатыльник отвесить, а он только шипел на нас, как загнанный в угол крысеныш, но никогда никому не жаловался. За годы жизни с Сирягиным он привык, что жаловаться бесполезно, все равно ему никто не поможет.
— Но ты ведь над ним не издевалась? — спросил Леон.
Анна снова засмеялась, и в этом смехе чувствовалась горечь и застаревшее, укрепившееся в душе сожаление.
— А я что, святая? Нет, я в ту пору еще была настроена против всего мира, я не прощала никому той слабости, которую боялась увидеть в себе. Вообще, любая жестокость чаще всего обусловлена страхом, что у взрослых, что у детей. Мы были переполнены страхом и бросались даже на тех, кто не был нам угрозой.
— Но потом вы с Яном все же сошлись, раз именно тебя он захотел сделать своей наследницей! Что вас свело вместе?
— Да как тебе сказать… Я стала ему крайне симпатична, когда оскопила его отчима.
— Что?!!
Вот такого поворота Леон точно не ожидал. Он всматривался в лицо Анны, пытаясь понять, шутка это или нет — ведь она улыбалась! Но в этой улыбке не было и тени веселья.
— Не все в моем прошлом будет тебе приятно, — только и сказала она.
