Я, слушая этот поток красноречия моего инструктора, понимал, что наш разговор с Приторием пока остается конфиденциальным. Иначе этот ругающий меня сейчас, молодой совсем на вид парень с взглядом столетнего пройдохи, говорил бы совсем другое.
Пусть Лукьян и был в некоторой степени сторонником метода невмешательства, но сволочью он не был. И я уверен, окажись он на моем месте, этих уродов ждала бы смерть страшная и лютая. Лукьян был человеком серьезным и решительным, и произвола не терпел, так что я, молча дослушав эту длиннющую тираду, тихо сказал:
— Лукьян. Ты знаешь меня уже не один день. И наверное, сделал на мой счет некие свои выводы? Так вот. На твой взгляд мог бы я ударить в полную силу невиновного человека? А бил я их поверь, на погашение. Да видно рефлексы все же не позволили работать до упора. Привычка сдерживаться у меня еще от туда. Вот они и остались живы. Так как ты считаешь?
Этот мой вопрос, а главное тон с которым он был задан, остудил горячность Лукьяна. И он чуть помедлив, ответил:
— Так я не понял! Они же ее не успели попортить? За что ты их тогда? Якобы за вероятную возможность? Ничего не пойму! Какая муха тебя укусила?
— Прости Лукьян! Придет время, и ты все узнаешь. Полной картиной событий владеет, кроме меня, один лишь Приторий. И когда он посчитает нужным, он тебе все расскажет. А пока, я прошу верить мне на слово. С этими уродами я поступил единственно достойным образом. И пусть они благодарят моего дядю Ваню, который вбил мне в подкорку, что ценность человеческой жизни превыше всего. Иначе их бы уже отправили в утилизатор.
Я был очень серьезно настроен, не позволить каким-то глупым предположениям встать между нами. И Лукьян все понял.
— Ты знаешь Ал! Вот вижу я тебя сейчас, салага салагой! А в чем-то ты сильнее меня! Чувствуется в тебе стержень. Ох и непросто тебе будет здесь! Ох и непросто! Вот и сейчас, вроде ерунду говоришь. А я верю! И подсказывает мне чуйка моя. Не обошлось тут без подарков дома! Так? Вижу-вижу! Не говори! Это дело такое. Многие долго таятся. Но будет желание, похвались! А я с тобой порадуюсь!
Мы еще долго сидели с этим замечательным парнем, обсуждая предстоящий суд и мои дальнейшие перспективы. Лукьян принес с собой красивую бутылку коньяка, которую мы уговорили с ним в три захода.
Я впервые так набрался, ведь за все время здесь в доме пить спиртное в серьезных дозах я не пробовал. Не тянуло как-то. А тут, за тяжкими думами и за долгими разговорами, не заметил как окосел. Лукьян тоже здорово набравшийся, все повторял:
— Не переж-жи-ва-ай. Все-е буде-ет и-ик… норма-ально. И вообще, Алекс. Мы тебя здесь все-е люби-им. А осо-обенно Шерри. Она про-осто втреска-алась в тебя.
О чем мы там дальше говорили с ним, не отложилось в памяти. И как отключился, я тоже не помню. Лукьян, видно, имеющий больший опыт в таком непростом деле, каким-то образом дотащил меня до кровати, и даже укрыл одеялом, чтобы бедный Алекс не замерз ненароком.
Проснувшись на следующий день, я долго не мог понять, что же вчера было, откуда у меня такая страшная головная боль, и тошнит так, словно мухоморами объелся. Но постепенно придя в себя, приняв холодный душ и слегка посвежев, я сидя за чашкой чая, (на этот раз именно настоящего черного), все-таки вспомнил вчерашние посиделки. Пьяную физиономию, горящие глаза и яростные жесты громко разглагольствующего Лукьяна.
На душе было муторно. А в голове царил непроницаемый, какой-то фатальный туман. Казалось, мозги обидевшись на хозяина за вчерашнее, отказались напрочь работать.
Утром ко мне так ни кто и не явился, и лишь к обеду пришла Шерри.
Оказывается, это золотце решила меня побаловать, и с утра лепила для меня самые настоящие, любимые мои пельмени. Дело в том, что сколько я не пробовал, и сколько мы с Шерри не пытались, кухонный модуль отказывался выдавать такое блюдо. Вместо пельмешек на выходе получалось что угодно, но только не то что нужно.
И вот однажды, от нечего делать я решил попробовать сделать все так, как привык еще там на земле, то- есть старым безотказным способом, налепить их ручками. Заказав в модуле полусырой фарш средней жирности, и самого обычного теста, я обнаружив здесь же в шкафу все необходимое, закатав рукава стал к разделочному столу. За этим благородным занятием и застала меня, привыкшая уже к роли моей личной кухарки — Шерри. Сказать, что она удивилась, это значит не сказать ничего. Она как вбежала на кухню с какой-то фразой, так и замерла посреди всего этого безобразия, что я учинил тут.
С минуту она глядела круглыми от удивления глазами, и лишь затем спросила:
— Ал. А что это ты тут делаешь?
Я, объяснив ей, что там, в той жизни это было моим любимым блюдом. И что я очень соскучился по той кухне. И когда моя Шерри, убедилась, что со мной таки все в порядке, и мне не нужно срочно вызывать мед кибера, она быстро ухватив несложные движения, стала активно помогать.
И не проходило одной недели с тех пор, что бы мы с ней не лепили вместе, эти смешные ушки, как называла их Шерри.
