Он сидел на краю дивана, сжимая в руке стакан с чем-то явно алкогольным, и, не отрываясь, смотрел на пляшущие языки пламени в камине. Мне захотелось вскочить и куда-нибудь сорваться, но я не могла. Я лежала на его диване без чувств и пыталась успокоить колотящееся сердце — оно билось о ребра так сильно, что, казалось, выломает их изнутри. Я понимала: это конец. Я снова оказалась во власти этого человека, и на этот раз — даже физически. Несмотря на режущую боль, я сжала кулаки и уставилась в потолок. Молчание, нарушаемое только треском огня, казалось нависшей надо мной лавиной. Я по-прежнему падала. Падала, стоило только ему появиться в поле моего зрения. Где бы я ни скрывалась, куда бы я ни бежала. Он всегда находил меня, находил и снова приковывал к себе — то жалостью, то благодарностью, то чувством долга, то жгучей ненавистью. Освободиться было невозможно — боль поджидала на каждом углу, таилась в каждой щели, дождем проливалась мне на голову, и я уже успела окунуться в нее с головы до ног.
— Тара? — Коммандер заметил, что я очнулась, и передвинулся чуть ближе. Я снова закрыла глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. — А я боялся, что ты не придешь в себя… Что же ты наделала, девочка-титан…
— Что я наделала? — отозвалась я, не открывая глаз. — Я уничтожила то, что сотворили вы. Ту девушку, которая любила вас и слепо подчинялась вам. Я не такая, как вы. Это была не провокация. Это было… искупление.
— Ты эгоистка, — сказал он. — Когда ты была со мной, ты думала не только о себе. Я не узнаю тебя такой.
— Я этого и добивалась, — Приподнявшись на локтях, я кое-как села. — Отпустите меня, коммандер. Теперь у вас нет причин держать меня…
Это было невыносимо — невыносимо опускаться до мольбы, просить пощады, просить возможности разойтись спокойно. Невыносимо и невозможно; разойтись в нашем случае означало только уничтожить одного из нас. Разбивая зеркало, я верила, что ему будет достаточно такого саботажа — достаточно, чтобы понять, что между нами все кончено. Но все оказалось зря — он все еще видел во мне то, чего я сама не могла разглядеть, нечто такое, что связывало нас все это время. До меня только тогда начало доходить, что, возможно, дело было не во мне.
— Я тебя держу? — изумился Шарп почти искренне. — Тара, да это бесполезно, и я прекрасно это знаю!
— Вы приковали меня к себе, — сказала я. — Своими обещаниями, своим постоянным присутствием в моей жизни. Даже то, что вы спасли меня сейчас… да, даже это. Даже это снова возвращает меня к вам. А я этого не хочу.
— То есть ты хочешь сказать, что я должен был бросить тебя там? — Шарп снова сделал глоток и поставил стакан на журнальный столик; в воздухе отчетливо запахло терпким виски. — Послушай, я сорвался черт знает куда, причинил себе лишнюю боль, только чтобы вытащить тебя. Потом я нес тебя по коридорам, рискуя столкнуться с кем-то посторонним, я спотыкался, пару раз чуть не упал, но нес тебя… Тара, да у меня до сих пор перед глазами все плывет! — Его голос сорвался. — И ты еще говоришь, что не веришь мне?..
Я только тогда заметила, что в одной руке у него был брикет со льдом, который он прижимал к больной лодыжке. Мне вспомнились слова Илая о том, что Шарпа не заставишь лишний раз из дома выйти, потому что он боится снова повредить ногу. На какую-то секунду я ощутила тянущую боль под ребрами — чувство, сравнимое с уколом совести. То есть он действительно не пожалел себя, чтобы прийти ко мне на помощь. Он думал, что спасал меня. На самом же деле он подпустил меня слишком близко. Подпустил к себе шторм, который надвигался прямо на него.
— Ты стала злее, — сказал Шарп. — Прости, но это так. Когда я встретил тебя, ты была простой и честной до предела. А сейчас… сейчас ты как будто сломалась. Твоя злость и ненависть сожгли тебя. Сожгли почти дотла.
— Сломалась?! — вскинулась я. — Вы что-то путаете, коммандер. Может, это боль затуманила вам разум, но все не так, как вы себе придумали! Это вы сломали меня. Сломали во мне мое доверие, уничтожили во мне остатки милосердия, научили меня проклинать и ненавидеть. Это ваша и только ваша вина. Не моя!
— Я сделал тебя тем, кем ты являлась! — Он повысил голос и сжал стакан в пальцах так, что стекло должно было треснуть. — Ты была напугана и потеряна, я приютил тебя, дал тебе надежду, дал тебе повод верить…
— …и разрушили его! — подхватила я. — Вы все разрушили, понимаете? Вы загнали меня в свои рамки, подрезали мне крылья, сотворили из меня свое подобие! А потом… потом… потом, когда моя любовь принесла вам неудобства, вы бросили меня на землю и с улыбкой смотрели, как я разбиваюсь!
Шарп медленно и молча поставил стакан на столик. Похоже, до него начинало доходить, что это были не просто слова.
