— Ты была у него этой ночью, — сказал Илай. — Думаю, ты понимаешь, что именно после этого он и решил уйти.
— Понимаю, — вздохнула я и снова посмотрела ему в глаза. — Я… я могла убить его, я хотела это сделать. Я могла просто сбить его с ног, он упал бы спиной на стеклянный стол — и все… Но я этого не сделала, слышишь? — Я взяла его за запястья. — В последний момент… в последний момент я опустила руки и отвела взгляд. А теперь я понимаю, что он снова победил. Теперь все будет гораздо хуже, ведь Рамирес и кроссфайеры… она уничтожит их, она давно собирается это сделать…
— Я знаю, — перебил меня Илай. — Но я знаю и кое-что еще: в тот момент, когда ты допустишь хотя бы мысль о том, что убийство — это выход, ты снова пойдешь ко дну, а Шарп снова победит. Разве не это он пытался внушить тебе все это время? Не позволяй ему решать, что ты будешь делать дальше. Ты встала на правильный путь, и теперь тебе нужно по нему идти… А что ты думала, все так просто? — Я обвила руками его шею и молча уткнулась лбом в его рубашку, наплевав на то, что скажут или подумают курсанты Гарнизона. — Что ты думала, девочка-титан…
Мы стояли так еще с минуту, а потом все окончательно затихло. Я понимала: началось. Но было невероятно трудно, просто физически больно отрываться от Илая, разрывать кольцо держащих меня рук, потому что за ними был только холод и темнота. Я заставила себя это сделать, но руку парня не отпустила. Я вцепилась в его ладонь так крепко, что пальцы свело судорогой.
Когда я наконец нашла в себе силы смотреть на сцену, Шарп уже стоял за трибуной — такой спокойный, властный, непоколебимый, но в то же время невероятно уставший и разбитый. По крайней мере, я видела это. Я видела его насквозь — видела, как он искал кого-то глазами, но не нашел и опустил взгляд. Горло сдавило от подступивших слез, но я не могла позволить себе плакать. Я не могла позволить ему заставить себя выйти из зоны контроля, выпустить эмоции наружу, сдаться в плен. Весь зал смотрел на коммандера испуганными, печальными глазами, и только мы с Илаем стояли прямо, крепко держась за руки. Это был край. Край, за которым нас поджидала тьма. А мы стояли, крепко сцепив пальцы, и я боялась того момента, когда мне пришлось бы отпустить. Лучший друг — и девушка, которая любила. Мы стояли: два главных врага, в чьих глазах отражалась боль всего Гарнизона, та боль, которую он причинил каждому из нас. Это был вызов, осуждение, приговор. Шарп сам себя приговорил, поняла я внезапно, не Гарнизон и не Трибунал. И если он думал, что этим приговором он утащит за собой и нас, он ошибался. Он всегда ошибался. А мы были правы.
— Ни плахи, ни венца, и да хранит вас милость Гарнизона, — начал Шарп, отчего мне захотелось взвыть, прогоняя лишине воспоминания. — Я обращаюсь к вам, «Генезис». Сегодня я прощаюсь с вами. Не люблю долгих прощаний, но, черт возьми… — Он на секунду отвернулся от зала, но совладал с собой и снова встал прямо. — Никто не мог представить, что это случится, и никто не смог бы это предотвратить. Никто из вас не виноват, но… у меня есть пять минут. Пять минут, чтобы сказать вам все, что я посчитаю нужным… Просто живите дальше, курсанты Гарнизона, хорошо? Живите дальше. Учитесь любить, учитесь ненавидеть, учитесь быть жестокими и убивать, если того потребует ваш долг перед «Генезисом» и человечеством. Вы — не уцелевшие остатки человечества, вы и есть человечество. От вас зависит судьба города и судьба дальнейшей истории. Закончив стажировку, вы вступите в бои за правду и свободу, так что сделайте это так, чтобы Гарнизон мог гордиться вами. Вас ожидает нечто грандиозное, и лучшие из вас вскоре докажут свою преданность и верность Гарнизону. Клятвы в сторону, теперь все будет по-другому! — Его голос сорвался. — Среди вас есть самые разные люди. Есть преданные до предела, есть сомневающиеся, есть диссиденты, подрывающие наши незыблемые устои. Учитесь сами выбирать, кому вы доверяете. Я буду с вами, Гарнизон. Я не смогу оставить вас.
Тишину нарушили редкие, несмелые хлопки. А потом стало происходить нечто невероятное. Все сектора, один за другим, стали медленно подниматься со своих мест и так же медленно, синхронно повторять такой знакомый жест торжественного приветствия. Кто-то поднял руки над головой и замер так, и все стали делать то же самое. В образовавшейся толпе я не могла различить силуэт Касси, но мы с Илаем только крепче сжали руки. Мы все еще стояли неподвижно, и я поймала себя на мысли, что иногда простое молчание — это самый страшный саботаж, который только можно допустить.
— Ни плахи, ни венца, ваш коммандер этого заслуживает! — раздался откуда-то из-за сцены голос майора Рамирес. — Прощайся, Гарнизон, прощайся с ним достойно! И поприветствуй нового коммандера…
