Он, разумеется, подразумевает живые патрули, тем не менее я представляю море, усеянное обезглавленными телами.
Раздается карканье отца, что, к счастью, прогоняет жуткие фантазии. На зов наружу высовывается Минимус. То есть мама.
«Минимус – твоя мама. – напоминаю я себе. – Твоя. Мама. Фэллон. Он – это она. И даже не
«Или же она просто маресерпенс», – шепчет тоненький голос.
Я затыкаю этот голосок – пессимизм не в моем стиле – и приковываю взгляд к маминым большим ониксовым глазам.
Отец приземляется, затем складывает крылья. Хотя мне не нужно задерживать дыхание, я инстинктивно хватаю ртом воздух. Мама ныряет, а мгновение спустя появляется вновь прямо рядом с моим отцом.
Точно так же, как с неоседланной Фурией, я перекидываю ногу через спину отца и соскальзываю. Вода удивительно теплая.
Пока я плыву к ожидающему меня змею, отец преобразуется в дым, а затем уходит под воду. Поскольку он не способен долго сохранять форму, вскоре он вновь покрывается перьями и всплывает на поверхность, как пробка, от его досады дрожит жидкое и темное, словно чернила, пространство.
Меня окутывают его тени.
Я почти прошу, чтобы он поджарил Люче независимо от исхода сегодняшнего дня, но это выявит мою неуверенность, а я объявила войну сомнениям.
Мама прижимается носом к моей шее и принюхивается. Затем высовывает свой раздвоенный черный язык и облизывает мою кожу.
Упс! Впиталась ли кровь? Я опускаю голову под воду. Воздух проходит через полосы на коже, и напряжение в легких и сердце ослабевает.
Змей опускает нос под воду и проводит языком по подушечкам моих проколотых пальцев. От нее не укроется ни одна рана.
Пока волшебная слюна залечивает крошечные порезы, перед глазами вспыхивает картинка: разноцветные существа кружат вокруг того, что напоминает тарекуоринскую аллею, пространство окружено коралловыми рифами, мерцающими так, будто украшены драгоценными камнями. Затем фокус переключается на белую статую. Хотя я видела маму Данте вблизи всего раз – на его выпускном в Скола Куори, – я сразу узнаю ее мраморное подобие.
Видение исчезает, и я возвращаюсь в бурлящий прибой, где мерцает лишь чешуя моей мамы да клюв и когти отца.
Вспоминая объяснения Лора о том, как шаббины телепатически общаются со змеями, я обхватываю ладонями ее крупную морду и так пристально заглядываю в черные глаза, что все немного расплывается. Я воспроизвожу воспоминание Лора, стараясь выделить мраморную статую.
Возвращаясь в реальность, я часто моргаю. Мини… Дея, увы, не кивает, но разворачивается, а затем замирает. И ждет.
Я подплываю ближе и цепляюсь за огромный бивень. Почувствовав, что я надежно держусь, она взмахивает хвостом и ныряет на глубину. Когда мы мчимся сквозь стаи переливающихся рыбешек, которые бросаются врассыпную, подобно фейерверку, тошнота и нервозность покидают меня и на их месте расцветает восторг.
Чем глубже мы погружаемся, тем меньше света проникает сквозь толщу воды, однако морская жизнь каким-то образом становится ярче, и не только за счет других змеев, но и кораллов, которые, подобно домам Тарекуори и Тарелексо, переливаются всеми цветами радуги. Боги, знай я, какие чудеса таятся под синевой, то проводила бы под водой больше времени.
Некоторое время спустя от крепкой хватки у меня начинает сводить пальцы. Я разжимаю одну руку и разминаю, затем возвращаю на место и повторяю манипуляции с другой рукой.
Дея замедляется.
Вернув все десять пальцев на клык, я произношу обними губами:
– Плыви.
Она недовольно дергает хвостом, и меня вдруг осеняет, что в прошлом я использовала эту команду, чтобы ее прогнать.
Я заглядываю ей в глаза и рисую в воображении картинку того, как мы мчимся к впадине. Она фыркает, точно лошадь, из щелеобразных ноздрей вырываются крошечные пузырьки, затем разворачивается и хлопает плавниками. Они тонкие и хрупкие, подобно вееру, но толкают нас вперед.
Я задираю голову, ожидая увидеть днища лодок, однако поверхность Филиасерпенс пуста: либо еще слишком рано, либо напуганные штормом фейри сидят дома.
Я вновь сосредотачиваюсь на дне.
