В ярко освещенной гостиной он больше не заговаривал о божественных тайнах. Вместо него беседу стала вести дочь. Она засыпала Юаня сотней вопросов о его родной стране, притом таких неожиданных и глубоких, что порой ему приходилось честно сознаваться в собственном невежестве. Пока она говорила, он не мог не наслаждаться ее речью. Хотя Мэри и знала, что она не красавица, лицо у нее было живое и заинтересованное, кожа нежная и белая, губы тонкие и чуть красноватые, а темные волосы – едва ли не такие же черные, как его собственные, но гораздо тоньше и мягче, – блестели на свету. Глаза у девушки были красивые, почти черные в мгновения серьезности и серые, когда она улыбалась, а улыбалась она часто, хотя и не смеялась. Ее руки тоже говорили – беспокойные, гибкие, тонкие, не маленькие и, быть может, слишком худые, угловатые, но все же наделенные особой силой.
Однако Юань был пленен не только внешностью Мэри. Он понял, что она из тех, для кого тело не самоценно, а служит лишь оболочкой для души и разума. Это было ему внове, прежде он не встречал таких женщин. Стоило ему на миг разглядеть в ней внешнюю красоту, как ее тут же затмевала вспышка неожиданно глубокой мысли или остроумная фраза, ненароком слетевшая с ее языка. Тело Мэри подчинялось движениям разума, а разум не тратил времени на мысли о теле. Потому Юань видел в ней не столько женщину, сколько сущность – изменчивую, сияющую, пылкую, иногда прохладную и то и дело замолкавшую, но замолкавшую не от внутренней пустоты, а от желания бережно разъять на части и внимательно изучить те или иные слова Юаня. В таком молчании она нередко забывалась и забывала отвести взгляд от глаз Юаня, хотя тот уже заканчивал говорить, и в этой тишине он ловил себя на том, что все глубже и глубже заглядывает в зыбкий темный омут ее глаз.
Ни разу она не заговаривала о божественных тайнах, и старшие тоже больше их не упоминали до тех пор, покуда Юань не собрался уходить. Тогда старый учитель взял его за руку и попросил:
– Если хочешь, сын мой, пойдем с нами в воскресенье в церковь. Посмотришь на все собственными глазами.
Юань, приняв это за очередной знак особого расположения, согласился, причем уже куда охотнее, потому что теперь он был рад поводу встретиться с этой семьей, принявшей его в своем доме, как родного сына, хотя он не приходился им ни соотечественником, ни родственником.
Вернувшись домой, Юань лег в постель и в ожидании сна задумался о семье учителя, и особенно много он думал об их дочери. Такой девушки ему видеть еще не доводилось. Она была совсем из другого теста, нежели другие его приятельницы, из вещества более подвижного и сияющего, чем Ай Лан, притом что у Мэри не было блестящих кошачьих глаз и веселого смеха. Эта белокожая девушка, при всей ее серьезности, излучала сильный внутренний свет; порой он был слишком ярок, особенно в сравнении с мягкой добротой ее матери, но всегда чист и ясен. Мэри не позволяла себе случайных движений, и тело ее почти всегда было неподвижно, в отличие от тела хозяйкиной дочери, например, которое ходило ходуном, подставляя взгляду окружающих то бедро, то запястье, то талию – беспорядочные, слепые движения плоти. Голосом и выбором слов не походила она и на ту женщину, что положила милые стихи Шэна на тяжелую, страстную музыку. Слова Мэри не имели двойного дна и скрытого смысла. Нет, она произносила их быстро и отчетливо, каждое имело вес и лежащий на поверхности смысл – то были полезные инструменты ее разума, а не сосуды для туманных намеков.
Когда Юань думал о ней, то прежде всего он вспоминал ее дух, облеченный цветом и веществом плоти, но не скрытый под нею. Он принялся размышлять о том, что она говорила, и дивился, что о некоторых сказанных ею вещах он сам прежде не задумывался. Например, один раз, когда речь зашла о любви к стране, она сказала:
– Идеализм и энтузиазм – не одно и то же. Энтузиазм может быть только телесным: сила молодого тела сообщает духу живость и бодрость. А идеализм может жить, даже если тело сломлено, старо и немощно, ибо он есть свойство души. – Тут ее лицо преобразилось, вспыхнуло, и она с нежностью поглядела на отца. – Думаю, моему отцу присущ подлинный идеализм.
И старик тихо ответил:
– Я называю его верой, дитя мое.
На это, как теперь вспомнил Юань, Мэри ничего не ответила.
Так, в мыслях об этих трех людях, Юань погрузился в сон, и впервые за все время, что он провел в этой стране, душа его была довольна. Они показались ему настоящими, заслуживающими интереса и понимания.
И вот настал день религиозных обрядов, о которых говорил учитель. Юань надел свою лучшую одежду и вновь отправился домой к учителю. Сперва он испытал некоторую неловкость, потому что на пороге дома его встретила Мэри. Ясно было, что она не ожидала его увидеть: глаза ее потемнели, и она не улыбнулась. Одета она была в длинное синее пальто и маленькую шляпку в цвет, и оттого казалась еще выше, чем запомнилось Юаню, и во всем ее поведении чувствовалась некая суровость. Поэтому Юань с запинкой выдавил:
