Через некоторое время старик, не отрываясь от картинок, спросил Юаня: «Давно ли ты уехал?» – и тот ответил. Тогда дядя задал второй вопрос: «Как дела у моего второго сына?» – и Юань ответил. Старик забормотал слова, которые, по-видимому, всегда приходили ему на ум при мысли о Шэне: «Он тратит слишком много денег в этой чужой стране… Да, мой старший говорит, что Шэн транжирит деньги…» И он погрузился в скорбное молчание. Тогда Юань решил его подбодрить:
– Зато он вернется уже следующим летом!
И старик пробормотал в ответ, разглядывая изображение девицы под молодым бамбуком:
– Да, да, он говорил… – Тут ему пришло что-то в голову, и он с большой гордостью произнес: – А слыхал ли ты, что мой младший сынок Мэн теперь офицер?
Юань с улыбкой кивнул, и старик гордо продолжал:
– Да, он теперь большой начальник в армии, очень хорошо зарабатывает. Я рад, что в такие смутные времена у нас в семье есть настоящий воин… Мой сын Мэн – военачальник, подумать только! Он как-то приезжал. В красивой военной форме – такую, говорят, носят солдаты за рубежом, – с пистолетом за поясом, а на сапогах шпоры, я сам видел!
Юань сохранял невозмутимость, но все же не смог сдержать улыбки при мысли о том, как за несколько лет Мэн из беглого революционера, судьбу которого отец оплакивал вслух, превратился в военачальника – гордость семьи.
Пока они с дядей беседовали, тот словно испытывал неловкость перед Юанем – сперва он то и дело отвешивал любезности и кланялся, как чужому человеку, а не родному племяннику, затем начал возиться со стоявшим на подносе чайником, пока Юань не остановил его, и долго искал на груди трубку, чтобы дать гостю покурить. Наконец до Юаня дошло, что он в самом деле принимает его за гостя. Беспокойно оглядев его, старик дрожащим голосом произнес:
– Ты отчего-то похож на чужеземца… И одет, и ходишь, и говоришь как настоящий чужеземец.
Хотя Юань и посмеялся над дядиными словами, они не слишком его обрадовали. На него нашло странное стеснение, и ответить он не смог. Очень скоро Юань понял, что ему нечего больше сказать дяде, хоть он и не видел его шесть лет, и собрался уходить. На пороге дома он обернулся и хотел помахать на прощанье, но дядя уже забыл о нем. Он задремал, жуя губами, потом челюсть у него отвисла, а глаза окончательно закрылись. На глазах у Юаня старик погрузился в глубокий сон и даже не замечал, как по его щекам и отвисшим губам ползает муха (служанка так загляделась на чужеземца Юаня, что перестала обмахивать хозяина веером).
Юань отправился на поиски тети, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. В ожидании тети он сел в гостиной и начал осматриваться по сторонам. Сам того не замечая, он теперь все оценивал по тем меркам, к которым привык в чужой стране. Комната ему очень понравилась: такой красоты и роскоши он еще нигде не встречал. На полу лежал большой ковер с богатым путаным узором из зверей и цветов, красных, желтых и голубых, а на стенах висели заграничные картины с изображениями солнечных гор и голубых вод, все в золоченых рамах; окна были обрамлены тяжелыми портьерами красного бархата, и всюду стояли одинаковые красные кресла, очень глубокие, мягкие и удобные, и крошечные столики резного черного дерева, а на них – плевательницы, и даже те были не простые, а изукрашенные голубыми птицами и золотыми цветами. На дальней стене гостиной, между двумя окнами висели четыре свитка с временами года: сливовые ветви с красными цветами символизировали весну, белые лилии – лето, золотые хризантемы – осень, а припорошенные снегом алые ягоды нандины – зиму.
Юаню эта гостиная показалась самой роскошной и красивой комнатой из всех, что ему доводилось видеть. В ней было столько диковинок, что гость мог разглядывать их часами, ибо на каждом столике помещались маленькие резные статуэтки и игрушки из серебра и слоновой кости. Здесь оказалось гораздо больше интересного, чем в той далекой потрепанной комнате, когда-то казавшейся Юаню теплой и гостеприимной. Он стал расхаживать туда-сюда в ожидании служанки, которая должна была пригласить его в комнату госпожи, и в эту минуту у ворот раздался визг тормозов, и в дом вошли двоюродный брат Юаня с женой.
Оба производили впечатление несказанно богатых людей. Юань не припоминал, чтобы когда-нибудь встречал таких. Брат был теперь мужчиной средних лет, такой же толстый, как когда-то его отец, и даже толще, потому что заграничный костюм плотно облегал его формы. Над строгим черным пиджаком, обтянувшим громадное брюхо, сверкала круглая, обритая наголо и оттого похожая на спелую желтую дыню голова. Брат вошел, отирая с нее пот, и повернулся отдать шляпу служанке. В этот момент Юань увидел под его бритым затылком три огромных жировых валика.
