— Где они? — Джейсон столько лет не видел Лейтонов, для него было разочарованием, что они продавали дом.
— Уехали три недели назад в Аргентину, у сэра Виктора там живет тетка, — ответила служанка. — Сэр Виктор уехал из-за войны...
***
Наконец-то свобода! Наконец-то она избавиться от страха, каждый раз подступающего к горлу, стоило увидеть лица и услышать голоса своих мучителей. Теперь она может спокойно спать, несмотря на войну, обнять сыновей и увидеть друзей. Вдохнуть и исцелиться окончательно воздухом Лондона. Она с радостью покидала Берлин, позади остались все невзгоды. Лондон ждал их с Вильямом.
Приехав в Лондон, Мария не могла надышаться, налюбоваться этим городом, что звал и манил ее в юности. Долгих шесть лет она умирала от расставания с ним. Мария сразу же принялась вновь обустраивать свой дом на Виктории-роуд, приглашая гостей, давая понять, что она — все та же ослепительная леди. Ей сорок два, но она смогла сохранить молодость и привлекательность и казалась феей.
Мария горевала по Аманде, по Каталине, переживала за Тею и брата. Она не застала их из-за этого проклятого Берлина. Брат оставил ей длинное теплое письмо, сообщая, что решил спасти свою семью. Конечно, это было немного эгоистично с его стороны, но что еще ему оставалось делать? Сейчас старые друзья старались жить как могли, не взирая и не опираясь ни на кого. На Артура свалилось бремя ответственности, и, конечно, он и не думал уезжать из города, да и Урсула сказала, что будет помогать всем во время войны. Джейсон остался в Кенте, убегая от воспоминаний. Вера аргументировала тем, что кто-то же должен защищать культурные ценности Британской империи. Фредерик не мыслил, как он, главный фармацевт, бросит Лондон в трудные минуты. Война разделила их, развела в разные стороны и, возможно, уже навсегда. К тому же старший сын Марии отправился на фронт.
— Мама, я ухожу на войну, — заявил Кевин.
Мария посмотрела на него, совсем не понимая сына, зачем ему это, неужели война его удел?
— Ты с ума сошел! Пока они все сидят в окопах... Но подожди, все не будет так легко, как ты думаешь, — ответила она.
— Я знаю, я хочу быть полезным своей стране, как отец, — Кевин отвернулся от матери.
— Спроси у дяди Джейсона, он тебе расскажет, как сладко там, на войне!
— Я спрашивал. Этот вопрос закрыт, мама! — широкими шагом он вышел из комнаты, оставляя мать в раздумьях.
После Нового года Кевин собрался воевать с немцами. Время «долгого перемирия» ушло в прошлое, пришла новая эпоха. Кто знает, какую карту разыграет она.
***
Ноябрь — декабрь 1939.
Буэнос-Айрес заворожил их, очаровал своей непонятной магией, заманил в сети нотками аргентинского танго и ароматами аргентинского вина. Прилетев в Аргентину, Виктор пожалел, что хорошо говорил по-французски и совсем не знал испанского. Как же ему сейчас не хватало Джейсона или Каталины. Только в столице этой чудной страны он заметил, что Джордж неплохо говорит по-испански (наверное, научился у Джулии) и смог легко объяснить таксисту, куда их везти. Они ехали молча, в разных машинах, каждый из них по-своему прощался с Англией: кто знает, сколько они пробудут здесь? Виктор строил планы, подумывал через пару-тройку лет отправить Джорджа в Америку получать образование, если война затянется. Война — только это слово звучало в голове, оно вытеснило все прежние мысли о старых заботах.
Поместье «Приют Мечты» поразило своими размерами. Зеленые поля, осиянные горячими лучами благодатного поля, отдаленно напоминавшие Ирландию. Трава только после дождя становилась плотным благоухающим ковром. Дожди здесь были нечастыми гостями, но, когда они шли, в отличие от, казалось, вечных, лондонских, совсем не утомляли. Радуга раскидывалась на глубоком небе, при взгляде на которое, казалось, смотришь в бесконечность. Вокруг поместье Ленце почти не было деревьев, почти не слышался шелест листьев, не чувствовалась утренняя свежесть леса. Роскошные фруктовые сады настолько одурманили разум, заволокли другие ароматы. Часто, скача по пыльным дорогам, можно было беспредельно долго смотреть на линию, где небо встречалось с землей, сливаясь в мягком объятии.
Впервые оказавшись у секвойи, Виктор почувствовал связь с детством. Дерево было испещрено надписями — признаниями в любви и верности. Чего только оно не повидало за свою длительную жизнь. Их жизнь здесь отличалась от лондонской: другие люди, другие мысли, другой мир, к которому они быстро привыкли, но в глубине души отвергали.
