– Потом его взвешивают, да? – спрашивает Джейкоб. – Средний человеческий мозг весит три фунта, но самый большой из описанных весил пять фунтов одну и одну десятую унции.
– Все это только что было описано, – говорю я, подаваясь вперед. – И все это когда-то было твоей подругой Джесс. Что ты думаешь об этом?
Джейкоб оседает на стуле:
– Я не хочу думать об этом.
– А я хочу рассказать тебе кое о чем, что обнаружилось во время вскрытия тела Джесс. Может быть, ты объяснишь мне, как такое могло случиться.
Джейкоб заметно оживляется, он готов сыграть в эту игру.
– На теле были синяки, которые свидетельствуют, что кто-то схватил ее за руки и потом душил, взяв за горло.
– Ну… – задумывается Джейкоб, – там были синяки, оставшиеся от пальцев рук или от всей руки?
– Скажи мне, Джейкоб, ведь это ты схватил Джесс за руки, да?
Его лицо, когда он понимает, что попал в ловушку, сильно напоминает лицо его матери. Джейкоб обхватывает руками подлокотники кресла и качает головой:
– Нет.
– А как насчет удушения? Ты ведь не собираешься лгать мне об этом, а?
Он закрывает глаза и морщится, как от боли:
– Нет…
– Так зачем ты душил ее?
– Ни за чем!
– Вы подрались? Она сказала тебе какую-нибудь гадость?
Джейкоб придвигается к краю кресла и начинает раскачиваться. Он не смотрит мне в глаза, как бы я ни повышал голос. Лучше бы я записывал этот разговор на видео. Если поведение этого парня не подтверждение вины, тогда я, честно говоря, не знаю, что может им быть.
– У меня не было причин душить Джесс, – говорит Джейкоб.
Я не обращаю на него внимания.
– Ты душил ее, пока она не перестала дышать?
– Нет…
– Ты ударил ее по лицу?
– Что? Нет!
– Тогда почему у нее выбит зуб?
Джейкоб смотрит на меня и застает врасплох. Взгляд его такой прямой, открытый и в нем такая боль, что я вынужден отвернуться, как делает обычно он сам.
– Это была случайность, – тихо признается Джейкоб, и только тут я понимаю, что задержал дыхание и не смел выдохнуть.
Этим утром я научил Тора держать канцелярскую скрепку на носу.
– Хорошо, – говорю я, – давай теперь повернемся.
Мне представляется это так: если я научу его держать на носу скрепку и делать еще что-нибудь, например переворачиваться или лаять под музыку, нас возьмут в университетскую команду.
Только я снова положил ему на нос скрепку, как в кабинет врывается какая-то полоумная женщина.
– Мне нужен адвокат! – задыхаясь, выпаливает она.
Ей, наверное, лет около сорока или немного за сорок: около рта видны морщины и в темных волосах – немного проседи, но глаза у нее молодые. Они как карамель или ириски, и какого черта я смотрю на потенциального клиента и перебираю в голове добавки к мороженому?!
– Проходите сюда! – Я встаю и предлагаю ей стул. – Садитесь и расскажите, в чем ваша проблема.
– Но у меня нет на это времени. Вы должны пойти со мной прямо сейчас.
– Но я…
– Моего сына допрашивают в полицейском участке, и вы должны это остановить. Я нанимаю вас от его имени.
– Звучит устрашающе, – говорю я, и Тор роняет скрепку.
Я поднимаю ее с пола, чтобы пес не проглотил в мое отсутствие, и хватаю пальто.
Знаю, с моей стороны это чистая корысть, но я надеюсь, что она приведет меня к припаркованному у пиццерии «БМВ». Вместо этого женщина сворачивает вправо к видавшей виды «вольво», которая отмотала, наверное, не меньше трехсот тысяч миль. Может, стоило попросить аванс наличными? Я забираюсь на пассажирское сиденье и протягиваю своей нанимательнице руку:
– Я Оливер Бонд.
Женщина не пожимает ее. А вставляет ключ в замок зажигания и отъезжает от тротуара с такой безудержной лихостью, что у меня отпадает челюсть.
– Эмма Хант, – говорит она.
Сворачивает за угол, и задние колеса взвизгивают.
– Вы… гм… не могли бы рассказать мне немного о том, что происходит… – Я ахаю, а она пролетает перекресток на красный свет.
– Вы смотрите новости, мистер Бонд?
– Оливер, прошу вас. – Я подтягиваю ремень безопасности. До полицейского участка всего миля или две, но я хочу быть живым, когда мы туда приедем.
– Вы следили за историей про студентку Вермонтского университета, которая пропала?
– Тело которой сегодня нашли?
Машина, скрипя шинами, останавливается у полицейского участка.
– Думаю, мой сын в ответе за это, – говорит она.
Алана Дершовица, знаменитого адвоката-еврея, однажды спросили, взялся бы он защищать Адольфа Гитлера?
– А как же, – ответил Дершовиц, – и выиграл бы.
Когда я заснул на лекции по гражданскому судопроизводству, профессор, который говорил монотонно и делал юриспруденцию немного менее увлекательной, чем наблюдение за тем, как сохнет краска, вылил мне на голову бутылку воды.
– Мистер Бонд, вы нанесли мне удар как студент, на которого не следовало тратить допуски к занятиям, – заявил он.
Я сел, отплевываясь и обтекая.
– Тогда, при всем к вам уважении, сэр, вас следовало бы ударить еще сильнее, – сказал я и удостоился стоячей овации от своих однокурсников.
Люблю рассказывать такие истории пресловутому суду присяжных в качестве примера того, что никогда в жизни не уклонялся от вызова и не собираюсь начинать.
– Пойдемте. – Эмма Хант выключает мотор.
Я кладу ладонь на ее руку:
