Восхищение, вызванное представлением о том, как создается тонкий срез печени для микроскопического исследования, несколько тускнеет, когда детектив Мэтсон заставляет меня вспомнить, что эта печень принадлежала кому-то, кого я знал, с кем смеялся и ждал встречи, а это далеко от тех чувств, какие я обычно испытываю, входя в общение с людьми. Мне хотелось бы, чтобы смерть оставалась теоретической, но в реальности она сильно отличается от кукурузного сиропа и пищевых красителей. Хотя логически я могу понять, что Джесс больше нет, а значит, не имеет смысла желать, чтобы было иначе, раз уж она не в силах изменить ситуацию, однако это не отменяет того факта, что я чувствую, будто проглотил шарик с гелием и он все раздувается и раздувается и, вообще-то, может разорвать меня на части.
Когда мне уже кажется, что хуже быть не может, детектив Мэтсон обвиняет меня в том, что я обижал Джесс.
Я не хватал. И говорю ему это.
Ответ мне, разумеется, известен, но он увяз в синтаксисе. Похоже на то, как за обедом тебя спрашивают: «Ты ведь не хочешь этот последний стейк, да?» А ты, конечно, не прочь бы его съесть. Если ответишь «да», означает это, что ты его хочешь или наоборот?
Если бы Джесс была здесь, она посоветовала бы мне сделать глубокий вдох. Попросить своего собеседника говорить помедленнее. Сказать ему, что я ничего не понимаю.
Только Джесс нет.
– Ничто не заставляло меня душить Джесс, – наконец выдавливаю из себя я, и это абсолютная правда, но мое лицо заливается краской, а дыхание становится таким сиплым, будто с каждым выдохом из меня летят опилки.
Однажды, когда мы были маленькие и Тэо обозвал меня умственным карликом, я швырнул в него диванной подушкой, а она опрокинула лампу, которая досталась маме от ее бабушки.
«Как это случилось?» – спросила мама, обретя наконец дар речи.
Это была непреложная истина, но мамина рука обрушилась на меня и дала оплеуху. Не помню, чтобы было больно. Но помню чувство стыда, такое жгучее, что казалось, у меня кожа расплавится. И хотя позже мама извинялась, для меня тут навсегда осталась неувязка: честное признание должно освобождать, разве не так? Почему же у меня были неприятности, когда я сказал одной молодой матери, что ее ребенок похож на мартышку? Или когда прочел данную мне на проверку работу одноклассника и сказал, что она ужасна? Или когда поделился с матерью чувством, будто я инопланетянин, которого послали на Землю изучать семьи, потому что никогда не был по-настоящему частью нашей?
Или вот теперь?
Я думаю про Люси, Этель и кондитерскую фабрику. Вспоминаю момент, когда я вошел в океан и не мог выбраться из-за сбивавших с ног волн. В «Борцах с преступностью» следователи всегда дожимают подозреваемых, и те раскалываются перед лицом неопровержимых доказательств.
Все произошло не так, как я планировал.
Или, может, наоборот, мой план срабатывает слишком хорошо.
Я никогда не хотел причинить боль Джесс, вот почему следующий вопрос пронзает меня как копье.
– Тогда почему у нее выбит зуб? – спрашивает детектив Мэтсон.
Я слежу, как у меня перед глазами мгновенно проигрывается заново невидимая картина: я волоку Джесс вниз по лестнице, роняю на последней ступеньке и кричу: «Прости!», хотя в этом нет необходимости; она все равно меня больше не слышит.
Однако, какие бы слова я ни сказал, они не достигнут цели, так как детектив Мэтсон меня не понимает. Тогда я решаюсь на отчаянный шаг, чтобы показать ему, что у меня на уме здесь и сейчас. Я делаю глубокий вдох и смотрю ему прямо в глаза.
С меня как будто сдирают кожу изнутри. Будто в мой мозг вонзаются иглы.
Боже, как больно!
– Это вышло случайно, – шепчу я. – Но я сохранил его. Положил ей в карман.
И снова правда, но детектив, услышав меня, буквально подскакивает на своем месте. Я уверен, ему слышно, как бьется мой пульс, так же как мне самому. Это признак аритмии. Надеюсь, я не умру прямо здесь, в кабинете детектива Мэтсона.
Я отвожу глаза влево от него, вправо, потом вверх – куда угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом вновь. Тут я замечаю часы и вижу, что уже 16:17.
Без пробок от полицейского участка до моего дома можно доехать за шестнадцать минут. Значит, мы доберемся туда не раньше 16:33, а «Борцы с преступностью» начинаются в 16:30. Я встаю, руки дрожат у меня перед грудью, как крылья колибри, но я больше не пытаюсь остановить их. Настает момент в сериале, когда преступник наконец сдается и роняет голову на металлический стол, всхлипывая от чувства вины. Но я-то хочу смотреть телесериал, а не проживать его.
