Дальше, как это часто бывает, он впервые попробовал вкус алкоголя, способного на время снять жуткую боль, но даже тогда он не опустился до пьянства. Спустя годы, он начал работать тренером. Сидя на обшарпанном стуле, он с улыбкой следил за малышней, что крутила сальто и кувыркалась на жестких матах. Изредка он ковылял к ним, показывая новый трюк или страхуя кого-то из своих учеников. Глаза его светились, когда под его руководством ученики брали золото, серебро, бронзу на городских соревнованиях. Неважно, какие медали они завоевывали, ему было так радостно смотреть на снаряды, скалой выдерживающие всех детей, на аплодисменты после удачного выступления и разочарованные вздохи после обидного падения. Сердечко его скакало, когда малышня срывалась с бревна, а ученики заботливо успокаивали, обещая, что завоюют для него медаль в следующий раз.
Спустя несколько лет секцию закрыли. Бюджет урезали, и спортивный комплекс выкупили бизнесмены из Москвы. Вместо спортивного зала, в котором дети стояли на головах, а пришедшие за ними родители восторгались своими чадами, где мальчишки кувыркались наперегонки, а девочки превращались в стройные мостики, сделали обычный тренажерный зал, который был ничем иным как унифицированным кирпичиком громадного коммерческого механизма. Детские крики и смех умолкли, теперь слышалась дикая музыка, подгоняющая человека необдуманно жить, а в зеркалах отражались стройные фигуры женщин со смартфонами в руках.
Были попытки воскресить секцию, и Стекляшка даже пару раз проводил занятия на улице. Общественные турники, брусья – это годилось для занятий, но с каждой неделей ряды будущих гимнастов редели, пока не наступила зима.
Когда снег растаял, а на небо взгромоздилось апрельское солнце, Стекляшка одиноко стоял возле турников, вглядываясь вдаль. Он видел своих учеников, но те не видели его. Они проходили мимо. Так Стекляшка понял, что потерял хоть какое-то разумное объяснение своему существованию. Железный болт в ноге раскалялся, напоминая ему, что он больше никому не нужен. А пенсия и пособия по инвалидности, пытающиеся покрыть унылый остаток жизни, послужили Стекляшке бесконечным источником волшебного прозрачного зелья.
Каждый пьяница когда-то был ребенком. Был личностью со своими мечтами. И Стекляшка – яркий тому пример. Да, все они выбирают эту узкую покачивающуюся дорожку, все они могут остановиться, развернуться и выйти из хватки когтистых бутылок, но есть ли в этом смысл?
У Стекляшки было чувство собственного достоинства. Он окинул мутными глазами троицу и фыркнул. Подростки серьезно следили за ним. Сделает или не сделает – решалось последующее отношение к нему.
– Да пошли вы в далекую щель, – процедил он и попытался развернуться. В голове небо с землей поменялись местами, и он неуклюже упал. Зашмыгав по земле руками, он напоминал черепашку, лежащую на панцире.
– Поднимите, – промолвил Макс, и Тима с Толиком тут же подскочили к Стекляшке. Он отскочил от них как ошпаренный, но все же нехотя позволил им себя поднять. Макс, крепкий подросток высокого роста, вплотную подошел к нему. Стекляшка был чуть ниже, и Максу пришлось слегка нагнуться, чтобы их лица оказались на одном уровне. Губы Стекляшки дрожали, уже случалось, что святая троица награждала его праведным гневом. Лиловый синяк под левым глазом – прямое тому доказательство. – Правильный ответ, – заключил Макс и отдал ему бутылку водки. Стекляшка молча принял столь щедрый дар и поспешно ретировался, спотыкаясь через каждый шаг. – Может быть, мы ему поможем, – обронил Тима. Троица двинулась дальше.
– Какие сейчас дети пошли! – застонал Стекляшка. – Вы не стоите и одной пятой моего Петьки! И одной пятой моей Машеньки! Вот они… они всегда помогали другим! – Стекляшка заревел троице вслед, отчего та замерла на месте и обернулась. – Они не мололи языком, а делали!
Троица переглянулась между собой и пожала плечами. Они понятия не имели, о ком говорит Стекляшка. Повернувшись, они зашагали дальше, оставляя за спиной обезумевшего старика.
– Домашнее задание сделано, – сказал Ваня, заглядывая в спальню. Мама, работающая в регистратуре местной поликлиники, удовлетворенно кивнула. Ей не нужно было проверять сына, Ваня никогда не врал, отчасти потому что редко позволял себе говорить.
Поначалу мама думала, что с ее сыном что-то не так. Уже с детства он был тревожно молчаливым. Когда все ребятишки кричали в песочнице, он сосредоточенно выстраивал песочные замки. Когда их сбивали, вместо ответной реакции, Ваня лишь говорил: «Пожалуйста, не делай так больше». Удивительно, но спокойный тон действовал на других как заклинание, и они виновато извинялись перед ним, помогая ему снова отстроить крепость.
