Прочитав это, Кросби увидел, что ему необходимо показаться немедленно и объяснить истину настолько, насколько общество узнало бы ее без его объяснения. Поэтому на третий день Кросби надел шляпу и перчатки и отправился в должность, хотя для подбитого глаза и не наступил период багровых полос с желтоватым отливом. Переход по коридору через курьерскую в его кабинет было делом весьма неприятным. Само собой разумеется, что все смотрели на него, как, разумеется, и то, что ему не удалась попытка показать вид, что он на это не обращает внимания.
– Боггс, – сказал Кросби одному из курьеров, – посмотри, не здесь ли мистер Буттервел!
Через несколько минут, как и ожидал Кросби, мистер Буттервел вошел в его кабинет.
– Клянусь честью, это вещь серьезная, – сказал мистер Буттервел, взглянув на подбитый глаз своего сослуживца. – На вашем месте я бы не вышел.
– Конечно неприятно, – сказал Кросби. – Но нельзя же все сидеть дома. Вы знаете, что если человек день-другой не покажется, где нужно, про него сейчас же распустят страшные истории.
– Но ради бога скажите, как это случилось? В газетах пишут, что вы до полусмерти прибили человека, который сыграл над вами такую шутку.
– Газеты по обыкновению лгут. Я до него не дотронулся.
– Неужели? Ну уж извините, после такого удара по лицу я переломал бы ему все ребра.
– Явились полисмены, и дело кончилось. Не позволят же заводить шум и драку на дебаркадере, ведь это не в Салисберийском поле. Да и притом, кто может сказать заранее, что он может или не может отделать своего противника?
– Разумеется, это только и можно сказать после того, как сам поколотишь или тебя поколотят. Но что это за человек и что такое говорится в газетах насчет презрения к нему со стороны благородной фамилии?
– Все это ложь, и больше ничего. Он ни души не видел из фамилии де Курси.
– Значит, правда-то там, где дело касается другой девушки, не так ли, Кросби? Я ведь знал, что при настоящей помолвке вы находились в каком-то затруднительном положении.
– Не знаю, из-за чего и почему он разыграл из себя такого зверя. Вы, верно, что-нибудь слышали о моих оллингтонских знакомых?
– О, да, слышал.
– Как перед Богом, у меня на уме не было ничего дурного против них.
– Молодой человек тоже был знаком с ними? О, теперь я все понимаю! Он просто хочет занять ваше место. Как видно, он недурно принялся за дело. Что же вы намерены с ним делать?
– Ничего.
– Ничего! Очень странно! Я бы представил его судьям.
– Дело в том, Буттервел, я обязан пощадить имя той девушки. Я знаю, что поступил весьма дурно.
– Да, да, мне кажется, что очень дурно.
Мистер Буттервел произнес эти слова весьма решительным тоном, как будто он не намерен был допустить ни малейшего извинения в этом поступке и во всяком случае скрывать свое мнение. Кросби осуждал себя в деле своей женитьбы и с тем вместе заботился, чтобы другие, услышав от него самого подобное обвинение, сказали бы что-нибудь в его оправдание. Ведь приятелю нетрудно сказать, что подобные интрижки весьма обыкновенны и что в жизни нередко случается поступать неосмотрительно, даже опрометчиво. Он надеялся на такую благосклонность со стороны Фаулера Прата, но надеялся тщетно. Буттервел был добрый, снисходительный человек, старался всякому угодить и никогда не принимал на себя обязанности читать морали, а все-таки и Буттервел ни слова не сказал в утешение Кросби. Кросби не имел на своей стороне ни одного человека, который бы смотрел сквозь пальцы на его проступок, считал бы это не проступком, но безрассудным увлечением, не имел никого, кроме членов семейства де Курси, которые совершенно овладели им и, как говорится, ели его живого.
– Теперь дела этого не поправить, – сказал Кросби. – Что касается до человека, который сделал на меня такое зверское нападение, он знает, что за ее юбками его никто не тронет. Я решительно ничего не могу сделать без того, чтобы не упоминать ее имени.
– Да, я понимаю, – сказал Буттервел. – Неприятно, весьма неприятно. Не знаю, могу ли я что-нибудь сделать для вас. Будете вы сегодня в совете?
– Непременно, – отвечал Кросби, становясь более и более опечаленным.
