С наступлением воскресенья наступил и период багровых полос с желтыми оттенками: следы меткого удара далеко еще не исчезли. Сослуживцы Кросби привыкли уже к ненормальному состоянию его физиономии, но сам Кросби, несмотря на свою решимость отправиться в клуб, нигде еще не показывался. В церковь, конечно, он не пошел, но в пять часов явился в дом мистера Гезби. По воскресеньям Гезби и леди Амелия обедали в пять часов, держась идеи, что, поступая таким образом, соблюдали праздник гораздо лучше, нежели обедая в семь часов. Если соблюдение праздника состоит в том, чтобы раньше лечь спать, то, конечно, они были правы. Для поварихи этот ранний обед имел свои удобства в том отношении, что извинял ее в непосещении церкви во время вечерней службы, а приготовление детского и людского обеда извиняло ее в непосещении церкви во время обедни. Такое стремление к благочестию, происходящее от неприятного к нему пути, весьма обыкновенно у людей, подобных леди Амелии. Если бы она обедала в час и кушала холодные блюда, другой точно так же думал бы, что она достойна некоторой похвалы.
– Боже мой! Ведь это весьма неприятно, Адольф, не правда ли? – Это были первые слова леди Амелии, которыми она встретила Кросби.
– Да, Амелия, весьма неприятно, – отвечал Кросби. Он всегда называл ее Амелией, потому собственно, что она называла его Адольфом, – самому Гезби крайне не нравилась подобная фамильярность. Леди Амелия была старше Кросби и потому предоставляла себе право называть его как вздумается, тогда как он должен был бы помнить огромную разницу в их звании. – Весьма неприятно, Амелия, – сказал Кросби. – Прошу вас, сделайте для меня одно одолжение!
– Какое, Адольф?
– Не говорить об этом ни слова. Подбитый глаз, без всякого сомнения, вещь скверная, я много на это досадовал, сочувствие же друзей моих только увеличивает досаду. В пятницу Гезби уже выразил сожаление всего семейства, и если это повторится, то мне остается умереть.
– Дядя Дольф, неужели ты умрешь от подбитого глаза? – спросил маленький де Курси Гезби – старшая надежда графской фамилии.
– Нет, мой герой, – отвечал Кросби, взяв мальчика на руки, – от этого не умирают. Большой беды от подбитого глаза не бывает, тебе не раз придется испытать это самому, прежде чем оставишь школу. Неприятно только то, что люди любят много говорить об этом.
– Тетя Дина не будет любить тебя за такой страшный глаз.
– Прекрасно, Адольф, – сказала леди Амелия, – я не скажу ни слова, сожалею, что участие мое сделалось причиной досады для вас в настоящую минуту, но все же, согласитесь сами, другому очень трудно, почти невозможно не сказать ни слова о подобном предмете. Я получила письмо от мама.
– Надеюсь леди де Курси в добром здоровье.
– Совершенно здорова, благодарю вас, но, само собою разумеется, она очень встревожена этим происшествием. Она прочитала, что было написано в газетах, и для Мортимера, как стряпчего нашей фамилии, может статься, необходимо иметь более подробные сведения.
– Ни к чему они не поведут, – сказал Адольф.
– Я сам такого мнения, что это совершенно лишнее, – сказал Гезби.
– Быть может, весьма быть может. Но согласитесь, Мортимер, что мама при подобных обстоятельствах пожелает узнать все факты этого случая.
– С этим я согласен, – сказал Гезби.
– В таком случае вот вам эти факты. Когда я вышел из вагона, какой-то человек, которого я где-то видел, напал на меня и, прежде чем подоспела полиция, подбил мне глаз. Довольно вам этого?
В эту минуту объявили, что обед на столе.
– Не угодно ли вам взять леди Амелию, – сказал Гезби.
– Печальное событие, очень печальное, – сказала леди Амелия, покачав головой. – Я боюсь, что оно будет для моей сестры большим огорчением.
– Вы, верно, одного мнения с маленьким де Курси, что тетя Дина не будет любить меня за такой страшный глаз?
– Право, я ничего тут не вижу смешного, – сказала леди Амелия.
Этим кончился разговор о подбитом глазе, в течение обеда о нем не было и помину.
Не было об этом разговора в течение обеда, но по выражению лица Амелии нельзя было не заключить, что ей крайне не нравилось поведение будущего ее зятя. Она была очень радушна, упрашивала Кросби кушать, но при этом все-таки не могла обойтись без намеков на свое неприятное положение. Она говорила, что зажаренный плюмпуддинг понравится ему, но не рекомендовала пить портвейн после обеда.
– Мортимер, ты бы лучше велел подать лафиту, – заметила она. – Адольфу нельзя пить вина, которое горячит.
– Благодарю вас, – сказал Кросби. – Я лучше выпью грогу, если Гезби даст его мне.
– Грогу! – повторила леди Амелия с видом крайнего изумления.
Кросби, по правде сказать, никогда не пил грог, но он решился бы попросить чистого джину, если бы леди Амелия продлила свою заботливость.
