Мистер Оптимист был однако же того мнения, что он должен был, по обязанности своей, поговорить об этом. Как бы то ни было, он был председательствующий в Совете, а мистер Кросби ни больше ни меньше как его секретарь. Смотря на их относительные положения, разве ему не следовало сделать замечания за такую неблагопристойность? Неужели Рэфль Бофль не сказал бы ни слова, если бы мистер Буттервел, будучи секретарем, явился в должность с подбитым глазом? Он желал выказать права председателя во всей их полноте, но, несмотря на то, он чувствовал большое замешательство и не имел никакой возможности приискать приличные выражения.
– Гм, да, хорошо, приступимте же к делу, – сказал он, удерживая, однако же, за собою право возвратиться к подбитому глазу секретаря немедленно после окончания обыкновенных занятий Совета.
Но когда обыкновенные занятия Совета кончились, секретарь удалился из зала собрания, не дав председателю ни минуты времени собраться с мыслями и начать разговор о подбитом глазе.
Возвратясь в свой кабинет, Кросби застал там Мортимера Гезби.
– Любезный мой, – сказал Гезби, – да ведь это прескверная вещь.
– Чрезвычайно скверная, – отвечал Кросби. – Такая скверная, что я ни с кем не хочу говорить о ней.
– Леди Амелия страшно беспокоится.
Гезби жену свою всегда называл леди Амелией, даже в то время, когда говорил о ней с ее братьями и сестрами. Ни под каким видом он не позволял себе называть дочь графа христианским ее именем, хотя эта дочь была его законная жена.
– Она думает, что вы больны.
– Нет, не болен, но, как видите, обезображен.
– Но за то вы его порядочно побили?
– И не думал, – с досадой сказал Кросби. – Я пальцем его не тронул. Пожалуйста, не верьте вы всему, что читаете в газетах.
– Разумеется. Да, например, можно ли поверить, что говорится в них насчет его видов на леди Александрину? Это чистейшая ложь.
– Не верьте ничему, кроме разве того, что мне подбили глаз.
– Ну, это видимое дело. Леди Амелия полагает, что вам будет гораздо спокойнее, если вы сегодня приедете к нам. Конечно, вам не следовало бы выезжать, но леди Амелия так снисходительна, что с ней вам нечего стесняться.
– Благодарю покорно, я приеду в воскресенье.
– Но вы знаете, что леди Александрина с беспокойством будет ждать письма от своей сестры, притом же леди Амелия убедительнейше просит вас приехать.
– Благодарю-благодарю, приеду, только не сегодня.
– Почему же?
– Просто потому, что дома мне будет лучше!
– Уж может ли быть лучше дома? У нас найдется все, что нужно. А вы знаете, леди Амелия невзыскательна.
Сырое мясо, компрессы из холодной воды и какая-нибудь примочка – вот все, что невзыскательная леди Амелия могла ему предоставить.
– Нет, сегодня я не хочу ее беспокоить, – сказал Кросби.
– Клянусь честью, вы дурно поступаете. До замка Курси и, следовательно, до слуха графини дойдут всякого рода истории, и вы не знаете, какой вред может произойти от этого. Леди Амелия полагает, что лучше всего написать туда и объяснить, но она не может этого сделать, пока не услышит чего-нибудь от вас самих.
– Послушайте, Гезби, мне решительно все равно, какие бы истории ни дошли до замка Курси.
– Но если что-нибудь услышит граф и оскорбится?
– И пусть как знает, так и отделывается от этого оскорбления.
– Любезный друг, ведь говорить подобные вещи – чистейшее сумасбродство.
– Да что же, по вашему мнению, может сделать мне граф? Неужели вы думаете, что я вечно должен бояться графа де Курси потому только, что женюсь на его дочери? Сегодня я сам напишу леди Александрине, вы можете сказать это ее сестре. Если глаз мой пройдет, то в воскресенье я буду к обеду.
– Значит, вы не будете и в церкви?
– Неужели вы еще хотите, чтобы я с таким лицом явился в церковь?
Мистер Мортимер утих и, возвратясь домой, объявил жене своей, что Кросби совсем выходит из повиновения.
– Дело в том, душа моя, он стыдится самого себя и потому берет на себя подобную смелость.
– Глупо было с его стороны встречаться с этим молодым человеком, весьма глупо, в воскресенье я ему выскажу это. Если он намерен важничать передо мной, то я ему дам понять, что он очень ошибается. Он должен помнить, что его поведение должно иметь весьма важное значение для всей нашей фамилии.
– Само собою разумеется, – сказал мистер Гезби.
