Не дожидаясь ответа, Монтекьеса поспешил к выходу и вежливо придержал дверь. Кавелли немного поколебался, прежде чем смог вернуть себе самообладание. Все закономерно, здесь никто никому не доверяет: я ему, а он мне. Он быстро вышел за дверь. Монтекьеса снял трубку с настенного телефона и набрал трехзначный номер. На другом конце сразу ответили.
— Мы освободились, сестра.
Затем он повернулся к Кавелли и предложил:
— Давайте выйдем из здания порознь, так же как вошли. Вас сопроводят до выхода. Затем идите налево, до ближайшего перекрестка, там мы встретимся снова.
— Если вы настаиваете.
Минуту или две они провели, перебрасываясь вежливыми фразами, пока в часовню не вошла сестра Каллиста. Она с большой приязнью кивнула Монтекьесе, что совершенно не вязалось с ее сухой манерой держаться. Тот улыбнулся ей в ответ, поприветствовав ее так же тепло, затем снова обратился к Кавелли.
— Прошу вас, будьте почтительны с сестрой Каллистой, монсеньор. Она исключительная женщина и занимает особое положение в «Опус Деи». Ей было разрешено лично служить отцу Эскриве, разве это не замечательно? Именно она привела меня сюда. Я всем ей обязан. Она в какой-то степени моя духовная мать на пути к вере.
Кавелли посчитал подобное высказывание несколько неучтивым: сестра Каллиста выглядела всего лет на пять старше Монтекьесы. Но она лишь скромно отмахнулась, хотя по всему было видно, что ее очень обрадовали эти слова.
— Serviam, — пробормотала она. — Serviam.
Кавелли на мгновение задумался и вспомнил, что в переводе с латыни этот девиз «Опус Деи» означает: «Я буду служить». Монтекьеса еще раз чуть заметно кивнул и, прежде чем Кавелли успел что-то сказать, скрылся за углом.
— Попрошу сюда.
Сестра Каллиста указала на коридор, ведущий к лифту. У него создалось впечатление, что теперь они двигались не тем путем, каким пришли сюда. Интересно, это случайность или она хочет помешать ему запомнить дорогу? Он отогнал от себя эту мысль. Впрочем, сейчас это не так уж и важно. Следовало полностью сосредоточиться на Монтекьесе.
Спустя пять минут Кавелли уже стоял на улице. Тяжелая металлическая дверь закрылась за ним, и он услышал, как ключ внутри замка снова повернулся пять раз. Уже наступили сумерки, ветер стих. Из открытого окна доносились звуки виолончели, кто-то упражнялся в игре. Один и тот же музыкальный отрывок прозвучал четыре раза, пока невидимый исполнитель, наконец, не удовлетворился достигнутым результатом и не продолжил игру дальше. Как и предупреждал Монтекьеса, влево уходила улица. Кавелли уже почти достиг угла здания, когда заметил стремительно приближающуюся, но абсолютно бесшумную тень. Рядом затормозил элегантный лимузин. Кажется, «Мерседес» класса люкс. Нет, не «Мерседес», а «Майбах». Некоторые считают, что это лучший автомобиль в мире. В задней двери машины бесшумно скользнуло вниз тонированное стекло, позволяя разглядеть лицо Монтекьесы. Только сейчас, когда он хоть на время перестал улыбаться, Кавелли понял, насколько жесткий у него взгляд.
— Садитесь, монсеньор!
Приглашение прозвучало так, будто Кавелли звали на уютный уик-энд. Он открыл дверцу и замер от неожиданности. Интерьер этого и без того невероятно роскошного автомобиля выглядел почти гротескным: глаза слепило от сочетания отделки из красного бархата и золотых украшений. Скорее это напоминало оперную ложу, чем транспортное средство. Он осторожно опустился на мягкое сиденье рядом с Монтекьесой. Нет, это не оперная ложа: теперь Кавелли понял, что перед ним копия автомобиля папы Пия XII, который можно увидеть в Автомобильном музее Ватикана. Единственным существенным отличием были задние сиденья. Для папы там был установлен трон, а все остальные пассажиры ютились на крошечных сиденьях напротив, а еще имелась панель управления с кнопками, с помощью которых понтифик передавал распоряжения шоферу: «налево», «направо», «стоп» и «в Ватикан». Ведь напрямую обращаться к обслуживающему персоналу считалось ниже папского достоинства.
Монтекьеса, напротив, сам сообщил водителю место назначения, правда Кавелли ничего не успел расслышать, слишком быстро поднялась отделяющая водителя перегородка. Он счел, что для пользы дела стоит немного польстить владельцу этого роскошного транспортного средства, и изобразил восхищение его вкусом и возможностями. Монтекьеса принял это с наигранной скромностью и плохо скрываемой радостью. Что он там рассказывал о смирении и следовании заветам Эскривы?
Это просто абсурд. Как и Эскрива, Монтекьеса, очевидно, относился к тем святошам, которые ратовали за воду, а сами при этом распивали вино. Впрочем, в данный момент это была самая маленькая из возможных неурядиц. Куда он его везет?
