Она появилась у нас назавтра, ближе к вечеру. Она заручилась молитвами и окропила себя святой водой. На ней было мужское платье, и предстала она пред моим хозяином, сохраняя на лице следы душевной боли. Она была трагически красива, неотразима, когда, остановившись в дверях его покоев, с надрывной искренностью протянула к нему руки. Дон Хуан пристально разглядывал ее, и она сказала: «Не смотрите на меня так, я – женщина». Дон Хуан ответил: «О чем нетрудно догадаться». И донья Химена рассмеялась. Хозяин пригласил ее садиться, и дальше начался обмен любезностями. Потом донья Химена призналась, что накануне слышала его в церкви и ее привело сюда намерение спасти его, вырвать из-под власти дьявола. «Я не смогу принять вашей помощи в данных обстоятельствах, если вы в свою очередь не примете моей». – «А в чем вы полагаете помочь мне?» – «В той борьбе, которую вы ведете против испанцев». – «А разве вы не один из них?» – «Да, я испанец, но не настолько признателен монарху, чтобы это помешало мне повернуть против него оружие». – «Я не хотела бы толкнуть вас на предательство». – «А я не хотел бы, чтобы вы тратили на меня время, урывая его от политических дел». – «Но если без моей помощи душа ваша погибнет?» – «Я думаю, что без моей помощи испанского короля вам не одолеть». Они долго упражнялись в словесной пикировке и наконец пришли к соглашению. Хозяин мой обещал отправиться на личную встречу с домом Пьетро, которой суждено было произойти следующим утром.
Я никак не мог пропустить этой встречи, и мне пришлось воспользоваться телом голубки, которую монах держал в клетке на окне своей кельи. Бедная птица – голубь дутыш, серый с красным хохолком – упала замертво, когда я ее покинул, и даже горячие молитвы святого человека не вернули ее к жизни. Понимаю, насколько это было жестоко, ведь тело голубя, каким бы дутышем он ни был, неспособно хоть какое-то время выдерживать внутри непоседливый и напористый бесовский дух. А ведь столько говорят о непорочной чистоте голубей!
Мой хозяин явился с ног до головы одетый в черное, и монах встретил его улыбкой. «Я выслушал вас тогда, в церкви, и признаюсь, рассказ ваш поразил меня и встревожил. Две ночи я раздумывал об этом и теперь, полагаю, имею что сказать вам». Он был замечательным типом, этот монах, он готов был улыбаться самой смерти и мог найти обнадеживающее объяснение худшему из зол нашего мира. «Ведь, ежели я правильно понял, с вами случилось вот что: вас разочаровало греховное плотоугодие… – Он сам расхохотался своим словам и добавил: – Простите, что так это называю, просто привык к церковному языку. Однажды вы почувствовали, что существует некий разлад между тем, что надеется найти человек в любовном соитии, и истинным результатом». – «Именно так, – ответил хозяин. – Так мне показалось в первый раз и так продолжает казаться поныне». – «И вы находите это несправедливым?» – «Разумеется». – «Как я слышал, вы имеете касательство к богословию». – «Да, было время, когда я был достаточно осведомлен в этой области». – «А как вы относитесь к поэзии?» – «Надеюсь, я недурно в ней разбираюсь». – «Тогда, друг мой, позволю себе сделать для вас перевод стихов, сочиненных мною однажды, они весьма подходят к случаю». – «Вам нет нужды переводить их. Латынь мне знакома». Монах подошел к столу, порылся в бумагах, нашел какие-то листы и принялся декламировать.
Здесь Лепорелло прервался. Волосы упали ему на лоб, на смуглых щеках блестели капли пота. Я протянул ему сигарету и зажег спичку.
– Спасибо, именно это мне было нужно.
Потом я пододвинул к нему стакан, почти пустой…
– Знаете, я помню наизусть латинские гекзаметры, но повторять теперь не стану. Что толку? Все равно вы ничего не поймете. Только не пытайтесь пустить мне пыль в глаза, уверяя, будто знаете латынь. Те крохи, что вам вдолбили в школе, вы благополучно успели позабыть. А жаль. Стихи замечательные и, пожалуй, лучше Овидиевых. Вы хоть помните, кто такой был Овидий?
– Ступайте к черту! Вы что, будете устраивать мне экзамен по литературе?
– Успокойтесь, успокойтесь! Будто забыть латынь – невесть какой позор! Но мне жаль, по-настоящему жаль. Стихи-то из тех, что не должны кануть в Лету. А ведь знаем их только мы двое – хозяин и я. Я бы напечатал их, повстречайся мне человек, способный поверить, что все на самом деле так и было, как там рассказывается. Но с каждым происходит то же, что и с вами. Признайтесь, вы ведь сразу решили, что их автор – я…
Я перебил его:
– Разве я вам сообщил, о чем думаю?
– И тем не менее вы так думаете. И полагаете, что это какая-нибудь пачкотня. Нет и нет, уж поверьте. Жаль, что я не могу их вам прочесть. Это как музыка небесная…
Он закрыл глаза и замер, словно в экстазе. Сигарета выпала из его пальцев, и ковер в этом месте начал дымиться. Мне пришлось поспешно подобрать сигарету и плеснуть воды на дымящуюся дырочку. Запахло паленым. Лепорелло ничего не заметил. Вдруг он заговорил снова:
