Старуха заковыляла к двери. Протянула руку:
– Не стану тебя благодарить, потому что для меня это не деньги.
– Тогда давай назад…
– Нет уж, что ко мне в руки попало…
Старуха удалилась. Лепорелло тщательно запер дверь. На сцене сделалось чуть темнее. Справа вышел господин в темно-синем. Увидав его, я вздрогнул. И невольно сжал Сонину руку:
– Дон Хуан!
Соня резко высвободила свою руку. Она смотрела на сцену, словно загипнотизированная.
– Это Дон Хуан! – повторил я.
Она не шелохнулась. Она дышала прерывисто. Груди ее вздымались под блузкой, вверх-вниз, вверх-вниз.
Дон Хуан держал в руках связку писем. Лепорелло поклонился ему и остался стоять у двери.
– Лепорелло!
– Слушаю, сеньор!
– С кем ты разговаривал?
– Со старухой, торгующей добродетелью, она примчалась сюда на запах доброй репутации.
– Отнесешь эти письма.
– Теперь же?
– Немедленно. Нынче вечером я устраиваю ужин и бал-маскарад, здесь – приглашения.
Лепорелло взял конверты и начал читать:
– Сеньор коррехидор Севильи, сеньор главный судья, сеньор председатель общества верховой езды… Все люди знатные…
– Есть и известные бесстыдники, но под масками их не узнают.
Дон Хуан говорил голосом глухим, высокомерным, решительным. Двигался он со спокойным изяществом и благородством, словно обдумывая каждый шаг.
– Вы полагаете, они придут?
– Дело их! Не придут, отворю двери нищей братии. Пошевеливайся!
– Иду, иду, сеньор!
– Идешь, но с места не трогаешься!
– Да я вот думаю… Тут послание для доньи Эльвиры де Ульоа. Разве она не умерла?
– С чего бы ей умереть?
Лепорелло вдруг во всю глотку расхохотался. Дон Хуан пересек сцену и схватил его за плечо. Свет снова переменился.
– Прошу прощения, сеньор. Я смеюсь оттого… ведь живы-то все, кроме Командора.
– Кто все?
– Все тогдашние. Тут побывала одна старуха, она рассказала о Мариане…
– О Мариане?
– Да. О той проститутке, на которой сеньор вдруг вздумал жениться.
– Я все помню, забылось только имя. Значит, в Севилье ее зовут сеньорой!..
– Как забавно, не правда ли? Проститутку!
– Жену Дон Хуана Тенорио, не забывай об этом. Что ж, я не только облагородил ее, но и сделал святой. Ведь тебе наверняка сообщили и о том.
– Да, сеньор.
– Неси же письма. И непременно называй Мариану сеньорой. – Дон Хуан остановился у двери, намереваясь покинуть сцену. – Мариана! Как мог я забыть это имя!
Он вышел. За сценой слышались удары дверного молотка. Лепорелло, насвистывая, стал разбирать письма:
– Эх! Сеньор коррехидор Севильи, сеньор главный судья…
Читая имена адресатов, он подбрасывал письмо за письмом в воздух. Я никак не мог разгадать, как им удалось устроить все это на сцене: письма не падали, они задерживались в воздухе, начинали крутиться – все быстрее и быстрее – вокруг головы Лепорелло. Снаружи продолжали стучать в дверь. А Лепорелло с криком «Ступай и ты!» подбрасывал в воздух новое письмо. Когда последнее вылетело из его рук, они завертелись совсем быстро, послышался свист, словно от пропеллера, и письма белой стаей вылетели в окошко. Зрители разразились аплодисментами, а Лепорелло на сцене принялся раскланиваться. Его смуглое лицо лоснилось от удовольствия и от грима.
Снова появился Дон Хуан.
– Ты уж вернулся?
– Да, сеньор.
– И разнес письма?
– Все до единого.
– Ты разве не слышишь, что стучат?
– Слышу, сеньор.
– Так отчего не открываешь?
– Да это, видать, какой-то шутник: нынче ведь Жирный вторник, все позволительно.
– Мой дом открыт для шутников.
– А вдруг какой буян? Наденут маски – и словно все разрешено! Совсем распустились!
– Дай мне шпагу и открывай!
– А если… правосудие? Не забывайте, сеньор, что королевский указ о помиловании мог не дойти до Севильи.
– Я не просил прощения у короля. А что касается правосудия… принеси мне денег и открывай.
– Охота вам искать приключений на свою голову! Ведь хорошего ждать не приходится! И когда сеньор остепенится?
Лепорелло двинулся к боковой кулисе и вышел. Свет на сцене снова изменился, и платье Дон Хуана теперь казалось фиолетовым. Лепорелло ввел новое действующее лицо. На вошедшем были маска и великолепная шляпа, на поясе – шпага. По округлости бедер можно было судить, что это женщина. Она застыла у двери. Вне всякого сомнения, мужской костюм не придавал ей уверенности в себе, и двигалась она так, словно непрестанно раздумывала, какую позу лучше принять. Возможно, такое впечатление возникало и оттого, что костюм был узковат актрисе. Оттого, видимо, и движения ее казались скованными и неестественными.
– Пусть удалится Лепорелло, – сказала она.
Дон Хуан повернулся к слуге:
– Ну, ты слыхал?
– Ладно, я ведь знаю, кто это, и догадываюсь, о чем пойдет речь…
Он взмахнул рукой, и шляпа, слетев с головы гостьи, как по волшебству очутилась на вешалке. Публике фокус очень понравился. У актрисы были прекрасные темные волосы с серебристым отливом.
Дон Хуан поклонился:
– Вот мы и одни. Я слушаю вас. Или я должен доставать шпагу?
Она сделала несколько шагов вперед. И в движениях ее, и в голосе сквозила неуверенность.
– Вы боитесь меня?
