– Здесь о девицах лучше не упоминать!
– Ой, коли услышит твой хозяин, как она мила да как тоскует, сразу захочет повидать ее.
– Ничего он не услышит! Он велел никого к себе не допускать.
– Подумаешь – велел!
– Дон Хуан прибыл инкогнито.
– Чего ты мелешь!
– А чего слышите.
– Вот так да! Значит, не повезло севильянкам! Ведь за твоим хозяином идет такая слава…
– Все наветы и клевета. Так что отправляйтесь-ка восвояси подобру-поздорову.
Он принялся подталкивать ее к двери. Старуха сопротивлялась, цеплялась за Лепорелло. Но борьба была ненастоящей, беззлобной.
– Да уймись ты, проклятый! Разве не знаешь, как надо обращаться с почтенными сеньорами? Ведь я, да будет тебе известно…
Старуха принялась изображать из себя даму. Потом ухватила свою клюку так, словно это была шпага, и начала ею размахивать. Длинная тень ударом хлыста метнулась к заднику.
Лепорелло приблизился к старухе и что-то тихо шепнул на ухо.
Старуха подпрыгнула от изумления:
– Кто тебе такое наплел?
– А это уж мое дело.
– Напраслина! Про беззащитную женщину все можно сказать! Клянусь крестом святого Андрея…
– Оставьте в покое святых и послушайте меня. Вот серебряная монетка, она будет вашей, если вы сообщите кое-что о некоей даме… Я дал промашку и не успел разузнать, что надо.
– О дамах я знаю все. Давай деньги…
– Сперва сведения.
– О ком угодно?
– Когда хозяин мой покидал Севилью, он женился.
– Так ты о сеньоре толкуешь?
– Что с ней?
Старуха поднесла к виску указательный палец правой руки:
– Совсем сбрендила.
– Ее держат взаперти?
– Да нет. Она тихая. Правда, назад тому лет десять… Нет, лет двенадцать, такое было…
– Вот об этом я и хотел бы знать.
– Сесть-то мне позволишь аль как?
– Вот стулья, выбирайте.
– А глоток водички? Иль лимонада, будь милостив! Весна нынче ох какая жаркая!
– Вот кувшин.
Старуха усаживалась с великими церемониями и кривляньями. Лепорелло стоял перед ней, покачиваясь на носках.
– Ну же, красавчик, налей мне лимонада. Я совсем выдохлась. Жара-то, жара какая…
Лепорелло налил ей лимонада. Старуха продолжала:
– Так вот. Той даме взбрело в голову объявить войну нам – всем, кто занят моим ремеслом. И вздумалось ей ходить по веселым заведениям и спасать распутных девиц! Была она богата, и в доме у нее жилось куда как хорошо, ну девушки-то и шли за ней, так что настал такой день, когда в севильских бардаках, тайных притонах и тавернах, да и в прочих славных местах не осталось женского полу, если не считать старых потаскух, которые уж и в Бога перестали веровать. А в этом доме устроилось что-то навроде монастыря. Только и делали они, что восхваляли Господа да творили милосердные дела! Врать не стану, но душ триста здесь разместилось. Все углы позанимали.
Лепорелло полусидел на углу стола и покачивал ногой в такт словам старухи.
– Не так уж и много для Севильи.
– Я ж сказала, что врать не хочу. Но приспичь кому в ту пору, ни одной веселой девицы во всем городе не сыскал бы. Мало того, взяли они в привычку ходить вместе с сеньорой к городским воротам, и стоило показаться там деревенской девушке, недурной на вид, тотчас ее наставляли в вере и вели к себе. А ночами на улицах подбирали беспутных женщин. И выслеживали любовниц знатных господ и обращали их… Так что, парень, настали такие времена, что в Севилье и согрешить-то стало не с кем – хоть сам себя пользуй! А уж что говорить о молодых господах! Ох, несладко им пришлось! За всякой юбкой ястребами кидались… В те дни даже мне работенка нашлась!
– Быть того не может, чтоб сводня когда без дела оставалась!
– Да я о другом. О том, чем девицы занимаются. И для нас настало бабье лето. Дальше – хуже! Какие скандалы пошли! Девушки из хороших семей беременели, и содомиты… Что тут говорить! Чего только не было: на благородные дома нападали, монахинь умыкали, насиловали… Юнцы да холостяки в стаи сбивались и выслеживали добычу… Так что пришлось вмешиваться церкви, и сеньору призвали в трибунал. В защиту свою она твердила о милосердии, о том, что вершит эти дела на свои деньги, что поступает по-христиански и следует святым заветам. А кончилось все вот чем: почтенные матроны, матери семейств, сошлись и порешили идти к коррехидору… Потом дом этот взяли штурмом, все здесь покрушили и вытащили раскаявшихся девиц, чтобы отправить на прежние места, где им быть и полагалось… Ох и повеселилась Севилья в ту ночку!
– А сеньору? Тоже куда-нибудь отправили?
– Сеньору тронуть не осмелились, потому что она пригрозила: муж ее убьет всякого, кто ее хоть пальцем коснется. О Дон Хуане-то уж шла молва…
Лепорелло спрыгнул со стола, поднял руку и рубанул сверху вниз:
– Мой хозяин сжег бы Севилью.
– Спаси нас Господь!
– А что сталось с сеньорой?
– Да все то же. Ходит в одеждах кающейся, помогает кому может и прослыла святой. Хочешь ее повидать? Живет она нынче в усадьбе мужа. Там по ее велению устроили склеп для Командора де Ульоа, сраженного Дон Хуаном. Днем бродит по Севилье и докучает людям, толкуя о любви к ближнему, а к вечеру возвращается туда.
Лепорелло подошел к левой кулисе. Открыл дверь:
– Благодарю за сведения.
– А деньги?
– У порога.
