– Стало быть, покушаясь на жизнь врага, должен я уповать на очищение раскаянием?
– Именно так.
– А это не хитрая уловка?
Адвокат пожал плечами:
– Жизнь христианина соткана из таких уловок. Бог много что запрещает, мы подчас не можем не нарушать его заповеди. Но знаем: раскаяние все искупит. Господь простит нас.
– Когда так, то мне будет дозволено раскаяться и в том, что я не убил Командора, и вы простите меня?
– Нет, мы не прощаем. Прощение… – Он заколебался, потом продолжил с улыбкой: – Это привилегия Господа, нам оно заказано. Мы неумолимы, ибо мы – люди.
– Но и моя воля непреложна.
– Нам это видится весьма похвальным свойством.
– А посему я не могу посягать на убийство, полагая после раскаяться. К чему лицемерить? Да и какому глупцу придет в голову садиться играть в карты с Богом, пряча в рукаве козырного туза? Богу ведома правда моего сердца. И теперь я слышу его слова: «Если ты убьешь Командора, ты отступишься от меня».
– А что ж ты не услыхал слова Его, когда нынче ночью имел дело со шлюхой? Ведь известно: «Не прелюбодействуй».
– Тогда Господь промолчал, я его, во всяком случае, не слышал. Я вообще ничего не видел и не слышал, кровь закипела во мне, ослепила…
– А кто тебе мешает ослепнуть, когда ты бросишь вызов Командору, когда станешь убивать его?
– Но в другой раз рассудку своему я помрачиться не позволю.
Невольно я произнес эти слова с особым драматизмом, и они должны были произвести на собрание большое впечатление, однако не произвели, и, кажется, никто не уловил их пафоса.
– Но мы не столь требовательны. Мы вовсе не запрещаем тебе поддаваться эмоциям, терять голову… Тут нет ничего плохого, а порой выходит и некая польза. Подумай сам: если бы этой ночью ты не поддался эмоциям, мы не обошлись бы с тобой столь благодушно. Эмоции – смягчающее обстоятельство. Ты был так поглощен своими чувствами, что не заметил, как тебя обвели вокруг пальца.
– Только это?
– Насколько нам известно… А нам известно все.
– Вам известно то, что касается вас. Но не то, что тревожит меня.
– Разумеется, у тебя свои сомнения.
– Для меня все, что произошло нынче ночью, связано воедино. Ты с адвокатской изворотливостью можешь отделить важное для вас от того, что вам безразлично. А для меня все слито вместе. Стоит дернуть за одну ниточку, остальное потянется следом. А теперь слушайте внимательно. Итак, Командор де Ульоа посмеялся надо мной. У старика была своя цель, по вашим словам, он мечтает обобрать меня. Но по ходу дела он еще и унизил меня: всего несколько часов назад я был чист, затем я потерял невинность в объятиях шлюхи. Командор рассчитывает, что забавы эти отвлекут меня, ослабят мою волю или попросту оболванят, но то унижение, которое испытываю я в одиночестве, явно лишь для единственного Свидетеля моего одиночества, а Он – властитель судеб; все пути исходят от Него и к Нему возвращаются. И вот я не могу не спросить себя: «Зачем надобно Господу мое унижение? Я хранил добродетель, моя плоть хранила чистоту. По чести говоря, я и думать не думал ни о непорочности собственного тела, ни даже о самом своем теле. Оно служит мне двадцать три года, и я не знал от него ни бед, ни радостей. Его точно и не было – будто я в карете по гладкой дорожке катил прямехонько в рай. Но выходит, с телом нельзя не считаться, как и повелел нам Господь – Он-то тело непременно принимал в расчет. Господу нужно было, чтобы я свое тело познал, и Он прибегнул к помощи дона Гонсало. Он словно крикнул мне: «Эй, парень, вот оно, твое тело, ведь я дал его тебе для чего-то!»
Я замолк. Оглянулся вокруг. Слова мои были встречены громким смехом. Адвокат снова вышел вперед и обнял меня:
– Браво, мальчик! Ты великий софист! Почему бы тебе не стать адвокатом? Ты бы достиг успеха, уверяю тебя.
Но я в гневе оттолкнул его:
– Так вы называете софистикой то, что терзает мне душу?
– Да, софистикой, ведь ты построил свое рассуждение на чрезмерном углублении в суть проблемы. И соединил две вещи несовместимые. А потом придал гипотезе статус истины. Но вышло отлично. Это доказывает, что ты умен и к тому же говоришь так пылко, так убедительно! А теперь сделай следующий шаг: произведи разбор собственного рассуждения и опровергни свои же умозаключения. И ты вздохнешь свободно.
– Я не могу так поступить.
– Отчего же?
– Оттого, что у меня имеется та самая честь, за кою вы ратуете. И честь моя требует, чтобы я убил Командора, который насмеялся надо мной, и чтобы я отступился от Господа – потому что Он с небес дозволил эту насмешку. Но есть и иной путь: пасть ниц, молить у Бога прощения, признать Его волю и, значит, самому простить Командора. И остаток жизни посвятить покаянию, искуплению вины.
Адвокат снова рассмеялся, но уже натужно, и в глазах его больше не плясали веселые искорки, в них засквозило уважение.
– Сдается мне, ты из породы тех крепких людей, которые верят лишь одной карте в колоде и делают в жизни одну ставку.
– Я таков, каковым сделали меня вы, и перемениться не сумею. И уж тем более после того, что случилось.
