Я вошел в собор. Священник служил мессу. Пред алтарем мерцало множество свечей – одни были почти целыми, другие совсем истаяли. Я постоял, глядя на язычки зыбкого пламени, и взор мой наслаждался их сиянием. Вдруг я приметил, что какие-то две женщины, сперва только повернувшие в мою сторону головы, теперь поднялись и направились ко мне. Я прислонился к колонне и притворился, будто поглощен мессой; а женщины встали напротив и завороженно глядели на меня. Мне пришлось – сколь можно вежливо – поинтересоваться, чего это они на меня уставились. Они, не ответив, перекрестились и убежали. Одна из них была средних лет, но еще красивая, другая – юная и прелестная. Они скрылись в глубине церкви. Сотворенное ими крестное знамение привело меня в замешательство. Что они увидали во мне или что угадали?
Я не мог бы с точностью объяснить, зачем вошел в храм. Что-то говорило мне: нынешние приключения должны были завести меня сюда, но с какой целью – понять я не мог. Я отыскал укромный угол и присел. Мимо прошествовал священник в полном облачении, перед ним – служка с колокольчиком, следом – процессия женщин в черном. Я поспешно отступил в тень. Служка с колокольчиком был уже далеко, и меня снова окружала тишина, полная какими-то шорохами. Только тогда я смог безраздельно отдаться своим мыслям. Вернее, воспоминаниям.
Я стал перебирать картины сна, припомнил собственные речи, да и разговор с Лепорелло. Это можно было посчитать случайными эпизодами, но теперь я должен был здраво и хладнокровно все обдумать и принять решение. Если объяснить мое нынешнее состояние результатом разгульной ночи – да еще первой! – в нем не было ничего странного или необычного. Легко допустить, что другие юноши вели бы себя на моем месте точно так же, как и я теперь, иначе говоря, попытались бы разобраться, что именно с ними произошло. Или, ежели восторг их еще не остыл, снова согрешили бы – но уже в воспоминаниях. Я тоже вспомнил Мариану – как же иначе? – но лишь в качестве отправной точки или первого звена в цепочке событий.
Я хотел поразмыслить обо всем трезво и спокойно, и мне удалось-таки взять себя в руки. Я не чувствовал плотского восторга, но в то же время сердца моего не коснулась даже тень раскаяния. Бог знал, чего я хочу, и помогал мне. Мои воля и разум могли действовать беспристрастно. Я возблагодарил Господа.
Но именно с этого мига в душе моей завязалась борьба. Мне подумалось, что, отрекаясь от Бога, я попадал в тенета дьявола, и такой исход внушал мне тревогу. Я никогда не испытывал к Сатане ни малейшей симпатии. Он слишком подл и грязен. И более всего меня отвращает его двоедушие. Что тут говорить: дьявола никак не назовешь кабальеро – вопреки высокородности. Так вот, в тот момент я явственно ощущал, как он кружит поблизости, стараясь искусить меня. Он не желал, чтобы я остался один на один с моими волей и судьбой. И действовал ловко: уж в чем, в чем, а в хитрости ему не откажешь. Он открыл мне глаза на красоту Темных Сил, на заманчивость Бездумного Счастья, и незримый вихрь тотчас подхватил меня и унес так же далеко, как и минувшей ночью. Сердцевина ночи по-своему светоносна, но свет ее не похож на наш, он пронзает ночной мрак и выявляет неведомую сущность вещей. Рассудок мой помрачился, и воля дрогнула, но лишь на миг. Стоило только черной пелене начать полниться счастливыми стонами, ожиданием нескончаемых оргазмов, как я сделал над собой усилие и не позволил земле уплыть из-под ног, не дал чувствам оторваться от реальности. Я сражался отважно. И над головой моей пели виолончели. Но тут рядом прошмыгнули две сплетницы-богомолки – я тотчас постарался ухватиться за действительность, почерпнуть из нее силы. Женщины на чем свет стоит костерили архидиакона, и их брань, их визгливые голоса сумели сделать больше, нежели пение виолончелей, хотя старухи были страшнее черта.
