Владимир Ильич покинул шествие задолго до его окончания, шёл домой, чтобы уехать на дачу, успокоиться там, вдали от увиденного безумия, но оно продолжало звучать в сознании, в мозгу топотом, звуками волынки, барабанным боем и «патриотическими» выкриками молодчиков, а за ними катящейся волной ответ тысяч демонстрантов. Едва распахнув входные двери квартиры, он почувствовал неладное: встроенный гардероб в прихожке был распахнут, на полу валялась верхняя одежда. Из зала доносился скорбный, как по усопшему, плач Марии. Кровь болью ударила в голову. Дед, едва владея собой, опрометью бросился в комнату, и увидел разбой: на полу из распахнутых антресолей валялось всё содержимое, в основном белье, какие-то коробки, елочные игрушки, книги.
Дочь повернула голову на шаги, торопливо вытерла слезы, сказала:
– Из батальона «Азов» искали портрет деда, где ты его прячешь?
Владимир Ильич, готовый взвыть от иной вести, с радостным гневом воскликнул:
– Слава Богу, они не нашли его! Я увезу его на дачу!
– Папа, сжалься над нами, отдай им портрет. Они потребовали адрес дачи, рано или поздно явятся, вот так же выпотрошат там всё, как здесь. Они безжалостные волки, дался им наш фронтовик.
– Нацисты добиваются того, чтобы даже духу не осталось от истинных освободителей Харькова и всей Украины. Но я спрячу портрет на даче так, что ни одна сволочь не найдёт его даже с овчарками.
Владимир Ильич подставил стул к стенке, проворно вскочил на него, и с верхотуры антресоли достал драгоценный портрет отца.
– Вот мой тятя, в наволочке завернут, этим ищейкам не хватило ума искать там тятю, потому что у них нет мозгов. Я, не мешкая, еду на дачу. Не останавливай меня, дочь, – решительно сказал он, видя просящий жест Марии. – Ключи у меня в кармане, машина во дворе. Пока, Маша, за меня не беспокойся. Всё равно я собирался на днях туда.
Владимир Ильич, не суетясь, упаковал портрет в обычную сатиновую сумку, с которой ходил за продуктами в магазины, и торопливо покинул квартиру.
Два крепких мужика лет тридцати сидели на летней веранде дачи Белянкина и пили бутылочное пиво с вяленой кефалью. У обоих макушки стрижены наголо, а слева и справа головы волосы сняты под машинку так, что чётко обозначалась фашистская свастика. Причём у русоволосого парня изображение свастики зачернено химией. Руки и шеи у громил пестрели наколками, на грудях, скрытых одеждой, угадывался разноцветный герб Украины. На столе снятые с кустов помидоры, перцы, лук. Хитрецы поставили свой джип поодаль ворот дачи, чтобы не напугать старика, которого решили выловить здесь и вытрясти из него место схрона фронтовика, а заодно и проучить строптивого за нелюбовь к Незалежной.
Дед Владимир знал, что его приятель Толик находится на даче, что стоит на параллельной улице почти напротив. Белянкин целую неделю не появлялся на даче, и вид октябрьских садов, щедро отдающих свои яблоки, груши, виноград, у некоторых любителей даже персики, немного успокоил расшалившиеся нервы старика, но осторожность не притупилась, и Владимир Ильич завернул к приятелю. Тот сидел у телевизора и смотрел новостную трансляцию с марша. Старики обменялись мнением, в которых звучало неприкрытое осуждение происходящего.
– Я, Толя, тока-тока оттуда. Видел обезумевших людей своими глазами вживую. Как нож в спину вонзили мне мои внуки, идущие в голове колонны, да чёртушка оуновец с козлиной бородой. Ты обратил на него внимание?
– Чёртушка этот, как ты выразился, не наш, пришлый. Из тех, кто участвовал в бандитизме на западе Украины после войны.
– С чего ты взял, что не наш?
– В былые времена я входил в совет ветеранов города, слеты были, но такой оглаед мне на глаза не попадался, а ведь заметная фигура, бравый старик с козлиной бородой. Такую бороду надо отращивать не один десяток лет, приметная. Судя по его активности он там в главарях ходит, и тут бы выдвинулся.
– Привезли его к нам никак на показ? – усомнился Белянкин.
– Именно так, Володя, показать, что даже советская власть не смогла вытравить из западенцев фашизм. Потому – смиритесь!
– Пожалуй, ты прав, от того горше на душе, Толя. – Владимир Ильич сокрушенно покачал головой. – Я прошу тебя сховать одну дорогую для меня вещицу до завтра.
– Что за вещица?
– Портрет моего тяти, я вынул его из рамки, в газету завернул. – Дед вытащил из сумки плоскую упаковку, протянул другу. – Завтра я его упрячу до лучших времен у себя. Пока место присмотрю – пусть у тебя находится, согласен?
– Отчего же, давай, но что случилось, ты какой-то вроде вне себя?
– Молодчики из «Азова» за ним охотятся. В квартире у меня побывали, перерыли всё, да не нашли тятю, так я его здесь спрячу: подальше положишь, ближе возьмёшь.
– Что верно, то верно. Я его в поленницу упрячу, что б ты знал.
– Хорошо, Толя, ну я побёг восвояси. Завтра потолкуем. – Дед Владимир заторопился на выход, хотелось подыскать местечко для схрона до наступления сумерек.
