Волонтёр, получив расписку, хватая воздух алыми губами, как рыба на суше, торопливо ушла, оставив после себя немое пространство. Людмила Васильевна, всё ещё находясь в трансе, закатила больную мать в комнату, села напротив в кресло и долго молчала, вытирая кулаком набежавшие слёзы, сморкаясь, в поданный матерью платок. Теперь ей было безразлично то, что льёт проливной холодный дождь, не даёт сыну быстро наладить машину и снова пуститься в дорогу, обрадовать её своим появлением здоровым и невредимым, с довольно сносным заработком за длительный рейс. Наконец, она вроде собралась, успокоилась, но интонации голоса не говорили об этом:
– Война в Афгане сожрала моего мужа, Андрея Кушникова. Сколько я слёз пролила в подушку, одному Богу известно. Конфликт на Даманском проглотил отца мужа – моего деверя Антона. Дед деверя, Николай, пропал без вести под Курском. Каждый из них успевал оставить после себя только по одному сыну. О судьбе пращуров пятого колена, тем более шестого, я ничего не знаю. А ты, мама?
– Очень мало. Мы боялись расспрашивать родителей, а они не хотели делиться о прошлом. Спокойнее живётся, когда мало знаешь. Мы, дети той эпохи, безоглядно верили в своё счастье без богатства и богатых. Не надо ничего копать, а молиться, замаливать свои грехи и грехи власти, просить Бога о милости и благости. Слава Всевышнему, теперь всюду храмы, можно свободно ходить и молиться. Я молюсь вместе с тобой, посещая нашу новую церковь.
– Неправда, по глазам вижу твоё лукавство. Ты историк, ты не можешь не знать глубже меня, хотя и я пошла по твоим стопам – преподаю историю. Теперь я вижу, как нам врали о кристальной чистоте большевиков! Я помню твой урок. Ты, молодая и красивая, в юбочном костюме тёмно-сиреневого цвета, стоишь у стола с учебником истории, но в него не смотришь, зная урок наизусть. В стране продразвёрстка, голод. Продотряды везут хлеб в центр. Глава продотрядников Цурюпа, сидя на мешках с зерном в поезде, падает в голодный обморок. Он не смеет взять для себя даже горсть пшеницы, зная, что рабочие на заводах голодают.
Людмила Васильевна звучно высморкалась в платок, сотрясая в гневе руками и, так же гневно смотря на мать, продолжила:
– Я верила в эту чистоту! Слышишь, верила! Верила тебе. Но, как оказалось, эшелоны с зерном на мельницы не попадали, чтобы дать муку и хлеб рабочим. Они шли в порты Одессы, Мариуполя, Новороссийска, Питера. Там отобранное у крестьян продовольствие поступало на сухогрузы, и они уходили в Германию, Англию, словом в Европу, в качестве расчета за предательство интересов Российской империи большевиками.
– Я также верила и продолжаю верить: партия мобилизовала народ на борьбу с фашизмом, и мы победили.
– Да, мы победили, но то была другая эпоха – Сталинская. Теперь нет такой силы в стране и у народа. Мы не можем оправиться от последнего жуткого предательства верхушки, встать в полный рост, а стоим на полусогнутых в потемках мракобесия олигархов. То есть воров – ставленников американцев.
Людмила резко взмахнула рукой на возражение матери, с иступлённым настырством, едва не крича, гневно продолжила:
– Элита давно переродилась, обуржуазилась, точнее, она и была таковой, опустилась в болота. Существовал мир привилегий для избранных. Элита забыла о привилегии мира и справедливости, которых жаждет каждый из нас. Я подчёркиваю: верхушка свершила предательство не только века, но и всех эпох на земле – такого не знал мир! Итог – полный разгром великого Союза и новая междоусобица, в которой обязан участвовать мой единственный сын из рода Кушниковых и погибнуть, как гибли все мужики этого несчастного рода. Почему? Ответь мне!
– Я видела, что рано или поздно ты потребуешь от меня отчёт. Я не могу тебе его дать. Скажу о другом. Я, как и ты, была атеистка. Таковой меня сделала эпоха. Никто не хотел слыть белой вороной. Времена были жестокие. Прадед Игоря в страшное военное время пропал без вести: у семьи отобрали карточки, обрекли на голодную смерть. О чём можно было возражать, просить, умолять? Теперь другая эпоха – мягкая. Мы стали верующие, наш долг замаливать грехи предков, просить Господа, чтобы он сохранил жизнь Игорю.
– Если ты не расскажешь мне всей правды, что знаешь о родословной Кушниковых, я оставшуюся жизнь посвящу расследованию. Поеду в Питер, в Москву, в архивы. Оттуда, думаю, потянулась кровавая строка чекиста Ермолая Кушникова.
– Рядом с Ермолаем стоял однофамилец Владимир Кушников.
– Вот видишь, ты кое-что знаешь. Рассказывай, как на исповеди!
– Люда, не тяни из меня последние жилы. С родом Кушниковых я познакомилась благодаря тебе. Повторяю: о них я знаю очень мало. Всего однажды эта фамилия мелькнула в списке чекистов Ленинграда в двадцать втором году, занимающихся изъятием церковных ценностей.
