К особнячку родителей подходил вечером, когда садящееся солнце ещё продолжало жечь лицо каким-то пыльным, утомительным светом. За калиткой рванулась, лязгнув цепью, собака, разразилась басовитым яростным лаем. Заглянув за ограду, Юрий увидел, что это не овчарка, которая знала его, а другой крупный, но беспородный пёс. По цементированной дорожке спешила мать. Она загнала кобеля в конуру, воскликнула по-немецки: «Боже, мой сын!» - обняла и поцеловала Юрия в обе щёки, после чего он тоже поцеловал её в щёку и полюбопытствовал, а что с прежней собакой? Мать объяснила: отец, дабы «показать пример», отдал овчарку военным. «В караульный полк», - догадался Вакер. Он посмотрел по сторонам, стараясь подметить связанные с войной изменения... Как и в прошлое лето, из поливального устройства побрызгивала веером вода, орошая розарий под окнами; поодаль от боковой стены дома тянулись рядки вьющейся спиралями фасоли; на ступенях крыльца лежали резиновые коврики, а на самом крыльце занимал своё всегдашнее место половик.
В доме, предварительно осведомившись у матери, одни ли они, Юрий спросил многозначительно: какой стала теперь жизнь?
– Всё хуже и хуже. Русские нас ненавидят. Так было и в прежнюю войну, - отвечала мать с безотрадной интонацией. - И что толку, что у нас своя республика? Слышно много нехорошего. Говорят - если германская армия подойдёт близко, русские нам отомстят... - на её замкнутом лице появился странный румянец.
– Не надо так беспокоиться, - утешающе сказал Юрий, - отец - большой начальник! Паёк у него, конечно, генеральский, а?
Этого мать не знала.
– Молочных поросят теперь и для него нет, - заметила, как и прежде, по-немецки и всё тем же тоном суровой угнетённости. - Но Волгу у нас ещё не забрали: есть стерлядь, есть икра.
Вакер не замедлил отдать должное и тому и другому.
Принимая душ, он услышал, как на улице остановилась машина. Накинув отцовский халат, вышел в коридор навстречу возвратившемуся домой Вакеру-старшему. На сей раз тот не просто обнял сына, как делал обычно в его приезды, а положил ему руку на голову - словно собирался было взъерошить волосы, но раздумал.
– На какое время ты к нам? - спросил он по-русски. - Мы завтра вместе позавтракаем или, возможно, и пообедаем?
– Только позавтракаем, - Юрий со вздохом развёл руками.
– Ты сильно загорел и похудел, - одобрительно проговорил отец. - Даже бабы не могли сделать тебя худым до такой степени.
Вакер-старший и сам не отличался дородностью. Объёмистое в торсе тело оставалось жилистым в неполные шестьдесят; лоб, однако, прорезали глубокие морщины, и педантично подровненные «проволочные» усики были, как и виски, не тёмными, а серебристо-серыми. Юрий прошёл за ним в его комнату, где отец опустился в дорогое почерневшее от времени кресло красного дерева. Сын сел в другое, попроще.
– Как тебе служится? - с пытливым интересом спросил Иоханн Гугович.
Юрий справедливо считал отца человеком весьма неглупым, с детства ставил себе в большую заслугу, когда удавалось его обмануть или что-то скрыть от него. Сейчас, однако, разговор требовал определённой откровенности.
– На фронте не каждый суёт нос во все мои документы, - начал он тихо, с расстановкой, - а по фамилии необязательно признают немцем. Скорей, принимают за еврея. Но я-то ни на миг не забываю, каким взглядом на меня могут посмотреть - узнав, что я немец. Я чувствую себя уязвимым. Служить стараюсь, но постоянно давит - какая я удобная мишень для завистников, для любого, кому будет не лень куснуть меня.
Небольшие напряжённые глаза отца выразили понимание. Иоханн Гугович подумал и высказал: дело всё же не столь уж плохо - он ожидал, что сына уже кусали и кусают.
– Ты жалуешься на судьбу, а поможет только терпение, - сказал он с не совсем удавшейся уверенностью. - Надо не упускать ничего, что можно сделать в нашем положении. Я отдал Рекса, прекрасную собаку, в часть внутренней службы. Немцу теперь не к лицу держать немецкую овчарку. Мой заместитель узнал и тоже свою отдал. Один наш сотрудник, немец, имел не овчарку, а эрдельтерьера - пожертвовал фронту. Собаки очень нужны службе связи...
У Юрия было ощущение, что отец, медля, ходит около главного. То, что в последнее время путало, морочило, терзало, - подтолкнуло к вопросу:
– Папа, ненависть к немцам растёт и поощряется... насколько это затронет нас?
Иоханн Гугович не вздрогнул от неожиданности. Много бы он дал, чтобы ошибиться в ответе. Спешить с ним не стал. Поинтересовался фронтовыми впечатлениями сына. Тот, подлаживаясь под методу отца смотреть на вещи, заговорил с обстоятельностью:
