Их плот весенней лунной ночью прибило к понтону, и двоих бессмертных сняли с него чуть живыми. Они боялись смотреть на свет, пить воду, отказывались от еды, только надкусывали друг у друга вены и слизывали кровь языком. Поняв, что разлучать их нельзя, старые евнухи выделили им освободившуюся пещеру посуше да потемней, бросили соломы на подстилку, а вход привалили камнем.
Узнав о возвращении Цилиной Целки из утренних школьных сплетен, Йошкин Кот пытался повеситься в этот же день на недоуздке, но старая перевязь на кольце, вбитом в скалу перед школой, не выдержала его веса и порвалась. Навапа едва привела любимого в чувство, как он расплакался и попросил отпустить его в горы, где он нажрётся белладонны и сгинет ни за понюх, почем зря, на все четыре стороны. Навапа спутала ему передние ноги и поставила перед мордой ведро для слёз.
Уже готовых к побегу, фактически на пороге дома, это известие, услышанное ими из лифта от горничных, остановило Ишту и Малика. «Стой! – сказал Малик, больно сдавив плечо богине. – Значит, солнечные батареи ещё не оттаяли! И Хвам нашёл другой путь, раз вернулся… Но какой?!» Ишта только округлила глаза. Она не знала ответа. Побег был отложен на неопределенное время.
Утром дежурный евнух ввалился в сыроварню в грязной обуви и, после того как получил глиняным горшком по лбу, доложил:
– Палач и Предводительница прибыли!
– Хвам? Целка? Они живы?!
– Так они ж бессмертные, Богиня! – подсказал евнух, почёсывая шишку во лбу. – Чего им будет? Валяются себе в пещере, лижут друг друга…
Йошка едва сдержала эмоции, чтобы это не откликнулось на поведении детей. Передала работу по сливу сыворотки дежурной согдийке. Вытерла руки о фартук. А вслух – запретила пускать в пещеру всех, кроме себя.
Евнухи у входа так торопились, испуганные решительным видом приближающейся Йошки, что сдвинули камень в пещеру не совсем удачно. Камень не оперся о скалу, а сделал странный выверт на своей оси и укатился по тропинке в пропасть, прихватив за собой опоздавшего в караул молодого евнуха, который от страха даже не закричал, а лишь присвистнул от неожиданности. Погибшего сотоварищи даже взглядом не проводили. Все ждали отчета об экспедиции.
По дороге Йошка с облегчением узнала, что прибывшим таки поставили два ведра со свежей кровью из нового детского сада, и прошло уже не мало времени, чтобы они пришли в себя.
Войдя, она смело огляделась в полутьме. В углу пещеры зло блеснули узкие глаза Хвама.
– Ты слышишь меня, палач? – громко спросила Йошка. – Зачем ты вернулся без Тварей? Совсем страх потерял?
– Ты права, – откликнулся слабый голос, в котором едва можно было узнать интонации прежнего Хвама. – Меня измучили так, что я проклял своё бессмертие. Я устал от боли и безнадежности, я хочу умереть. И вернулся, чтобы ты помогла мне.
– Если ты не расскажешь, что там случилось, я не смогу тебе помочь… Но учти: твой рассказ сразу услышат и мои дети. Будь осторожнее. Они могущественнее меня.
– Хуже не будет, – сказал Хвам. – Слушайте…
И он рассказал о том, сколько вниз по течению они преодолели порогов и водопадов, сколько поворотов под отвесными скалами, подводных камней и мелей прошли, и как всё расширялась река и берега удалялись друг от друга, а леса по берегам превращались в непроходимые чащи. И когда, наконец, оба берега были потеряны, они встретили посреди реки целый остров, сложенный из знакомых Тварей в знакомом согдийцам порядке. Обрадовавшись несказанно, они тут же принялись за работу по перекладке гигантского «пазла», чтобы приблизиться его краем к нужному берегу для транспортировки, и уже увидели сам берег, как Твари вдруг стали сжиматься, уходить из-под рук и превращаться на глазах в клетки животного, вернее его кожи, мышц, костей, внутренностей. Тогда из огромного прозрачного острова получилась какая-то жёлтая черепашка, величиной с ослика, которая тут же погрузилась на дно. Её потом так и не нашли.
День за днём, месяц за месяцем они выискивали всё новые живые острова на поверхности, которые казались бездушными студенистыми массами, но, стоило нарушить порядок их частей и сложить на поверхности воды части по-«согдиански», как они тут же сжимались до какого-нибудь животного или гада неведомой породы, тонущего и исчезающего на глазах в морской пучине.
Все попытки сложить Тварей на берегу также заканчивались провалом. Кто-то оказывался растением и врастал в землю. А кто-то превращался в грибницу, и его мицелий прятался под землю на десятки метров вокруг. На большее, чем растения или грибы, искатели «пазлы» собирать не успевали. Остальная, несчитанная и бесполезная, часть Тварей иссыхала в пыль на горячей почве, как выброшенные на камни шальной волной медузы.
