По сути, матримониальная судьба Татьяны ничем не отличается от судьбы её крепостной няни и её матери. Вот в чём холопки и госпожи едины – в семейном, супружеском рабстве. Девушек обоих сословий продают замуж, нисколько не интересуясь их душевной склонностью. «Старушка Ларина» вовсе не какая-нибудь госпожа Простакова (урождённая Скотинина), не знавшая ничего, кроме «идиотизма сельской жизни»: она любила Ричардсона, и «русский Н, как N французский, произносить умела в нос», она была одета всегда по моде и к лицу. Но, «не спросясь её совета, девицу повезли к венцу». Замужем она сперва страдала и чуть было не убежала от супруга. Но потом привыкла и довольна стала. «Привычка свыше нам дана…»
Непонятным только остается, почему свыше ниспосылается привычка, а не любовь к супругу. Но на нет и суда нет. Поэтому лишенная очарования «тайны брачныя постели» любовь женщины оказывается обращенной не к привычному, но нелюбимому мужу, а к детям, дочерям. Складывается своеобразный новый матриархат, в котором наследуются уже не власть и права, а любовь и нежность. Лишившись матриархального экономического первенства, женщина все равно берет своё. Титулы и наследства передаются по мужской линии, а всё остальное, с чем связано нечто более важное и вечное, по-прежнему питает род человеческий по женской линии.
Привыкла ли Татьяна, как и её мать, удовольствовалась ли тем, что отведено на её долю этими неумолимыми отношениями и обстоятельствами, и потому отказала Онегину?
Проникнув без стука в будуар любимой, Онегин видит, что княгиня читает его письмо и льет слёзы. Положение обнадёживающее: значит, не привыкла и неспокойна! Однако все последующие заключения, которых Онегин должен быть знаток, рушатся. Татьяна и впрямь льёт слёзы, но она плачет над письмом Онегина вовсе не оттого, что, скованная узами супружеского долга и рамками светских приличий, она не вправе их разорвать и воссоединиться со своим возлюбленным. (Они-то, светские рамки, были в этом отношении как раз достаточно растяжимыми и совсем непохожими на домострой.) Татьяна страдает от другого: любимый ею человек, домогаясь тайных свиданий, рухнул тем самым в её глазах, оказался «чувства мелкого рабом». Страсть Онегина мелка и обидна Татьяне.
И это конец для него, окончательный и бесповоротный приговор. Не в том трагедия, что Татьяна, любя Онегина, «другому отдана». А в том, что она не может отдаться Онегину, и вовсе не в силу каких-то внешних запретительных причин, а в силу своего в нём разочарования, разочарования тем более мучительного, что любовь остаётся. Можно, конечно, завести связь и с таким любовником. Но выход ли это?
С Онегиным счастье Татьяны невозможно, как невозможно оно и без него. Оно было так близко, так возможно там, в другой жизни, в патриархальной деревенской тишине, где Таня могла свободно уходить куда угодно, пропадая среди лесов и полей целыми днями, и никто не смел обуздать её свободу, пока не настала неизбежная пора продажи замуж. Однако счастье невозможно здесь, где Татьяна и Онегин поставлены жизнью в такие условия, что воссоединиться в них – значит упасть, уронить, замарать свою любовь.
Даже безответная любовь лучше той сомнительной взаимности, в стремлении к которой Татьяна подозревает и уличает Онегина. Права ли Татьяна? Справедливы ли эти подозрения и улики? Столь ли мелок Онегин или это у него лишь минутная слабость?
И в самом деле, почему Онегин вдруг так влюбился в новую Татьяну? По тем ли причинам, которые она ему перечисляет: богата, знатна, муж в сраженьях изувечен и их за то ласкает двор? И наконец,
Субъективно, может быть, и так, а может быть, и иначе: решающего значения в сложившихся обстоятельствах это не имеет. Суть не в том, насколько обоснован и соответствует истине этот обидный Онегину перечень. Важно то, что получается из его внезапной страсти объективно, на самом деле.
