Упоённый преступлением, побродил я, как привидение, в развалинах этого замка и, выйдя снова на дорогу, увидел кресло на том же месте. Да… никто его не унёс, пока я лазил в кустах. Ну, ладно, понесли дальше. Уроды, настроют домов, а потом бросают, я хренею. Мёртвый город в джунглях. Сейчас выскочит какой-нибудь археолог и меня, как персонажа массовки, расстреляет или кнутом по морде. Если б пошёл прямым путём, то уже дошёл. Сидел бы сейчас, балдел.
Иду, испытываю балдёж иного плана, по центральной улице этого товарищества. Здесь колея живее, чем в проулках, укатанный некогда грунт ещё не везде зарос травой. В принципе, я могу свернуть на любом перекрёстке, чтобы перебраться в свою деревню, но двигаюсь дальше: через два-три пролёта будет прямая тропинка к моему дому.
Прохожу мимо дачи, у которой прямо полстены отслоилось и повисло, глядит в небо, каши просит. Что могло стать причиной такой деформации? Скольжение грунта? Нет, не думаю. Изнутри бились головой? А вот следующий домик, ну что есть тургеневская усадьба: вся в сирени широкая веранда под низким фронтоном зарешечена и остеклена. Хочется представить, что там внутри очень светло, посредине стоит круглый стол покрытый белоснежной скатертью, а на ней спелые яблоки. Но я не могу подойти поближе. Моё кресло даже думать мне мешает о хорошем и прекрасном. Да и что думать – там, как и в других дачах, провалившейся гнилой пол, остатки тумбочек и одежды, сундуки с сокровищами. Вынимаю руку из одного подлокотника, вставляю другую руку в другой подлокотник, поддерживаю кресло макушкой, разминаю первую руку, перекидываю на другое плечо. Иду, шаг лёгок и ритмичен. Потом повторяю все действия – всё чаще.
Я нищий человек. Я понял. Возможно, даже нищий духом. Я не могу бросить это кресло.
Ну, а что? Раньше оно никому не нужное врастало в землю. А теперь оно нужно мне. Новая жизнь старых вещей. Прохожу мимо домишки сплошь покрытого цеплючим плющом. Сплошь. Совсем зелёный бугор, и не признать, чем это было раньше, если бы дверная дыра не чернела сквозь полог лиан. Не элемент ландшафта, а гнилая, вонючая бабка. Даже не могу скрыть своей брезгливости. Заброшенный дом – это всё-таки дом, а тут окончательное преображение: сырость, вонь, насекомые, человеческая пыль.
Поворот. Последний рывок к дому. По прямой. Минуты три. Почти успокоился. Перешагнул через поливочную трубу. Всё, моя деревня. Трава скошена, тропинки посыпаны щебнем, деревья только фруктовые.
– Помочь?!
– Й-олки-палки!… – подскакиваю я, внутри аж всё оборвалось.
Поворачиваюсь торсом вместе с креслом на башке: сидит на лавочке седой дед с лицом то ли бывшего большого начальника, то ли нижайшей черни и ржёт ведь, ржёт! Лопухом скрытый.
– Напугал! – непринуждённо хмыкаю я в ответ и отворачиваюсь.
– Хорошее кресло! – кричит он со смехом мне вдогонку.
Но я уже не обращаю на него внимания – охота людям брехать.
Аккуратно лавирую у дверных проёмов заношу кресло в дом. Ставлю на пол рядом с лестницей на чердак, расслабляю плечи. Вот оно стоит, уже у меня, хорошо, хорошо. Да.
Поднял его, опрокинул, поддав коленом, прислонил на ступеньку вровень с головой. И тут так просто и легко пришла предельная мысль: кресло сквозь прорезь на чердак не пролезет. Я подержал его ещё немного кверху брюхом и медленно поставил на пол. А что если открутить ему широкие подлокотники? Идея. Сходил за отвёрткой. Пригляделся, как лучше, чтоб не пришлось разбирать всю конструкцию.
Наконец, принялся за дело. Выбранный шуруп напрочь отказывался поворачиваться. Врос он что ли от старости в своё место? Плюю и перехожу к другому подлокотнику. Тут работа сдвигается с мёртвой точки. Саморез медленно поворачивается. Противным резким скрипом хряк-хряк он словно укорял меня, как вредный дед: «Что же ты, сынок…», – а я такой палач вытягивал из него, как жилу, это железо. Вот уже целый сантиметр, но легче не идёт. И ещё сантиметр, всё так же громко и туго. В итоге я вытащил саморез на сто – он до последнего сопротивлялся моей воле. Понимаю, что надо крутить ещё два. Кручу. Думаю.
Вдруг зачем-то быстрым шагом выхожу на улицу, ныкаюсь у калитки. Седая голова предложившего «помощь» стоит в проулке и смотрит куда-то сюда.
Всё, ваще попал. Ща он всей деревне разнесёт, шутник хренов. Возвращаюсь в дом. Пытаюсь крутить саморез с другой стороны. Не докручиваю, ведь вот жеш сука, оно и так не пролезет. Меряю так и эдак: то ножки упруться, то спинка. Выхожу на улицу снова. Мечусь. А потом, сам не отдавая себе отчёта, почти что бегом повторяю весь путь. Сашкина дача, дом с тропинкой насквозь, обработанная дача, перекрёсток, распахнутая дверь, стена – разинутый рот, тургеневская усадьба, дом – могила в плюще, поворот, калитка деда-помощника… закрыта на замок. Свалил. Иду, затаив дыхание. А-а-а, вот он в гости зашёл.
– …а он ему говорит: «Стреляй!» – услышал я, проходя мимо, как мой дед рассказывает пухлой старушке в замызганной футболке то ли вчерашний сериал, то ли жизнь свою.
