На следующий день почти весь город валил в церковь на краю городка, чтобы помолиться вместе со знаменитым победителем сатаны. «Я уже слишком стар. Пусть мой нелёгкий крест принимают молодые», – думал отец Модестус, облачаясь в рясу и надевая на голову низкую инквизиторскую четырёхгранную шапочку. Его лицо было серьёзным, руки тряслись. Он волновался, ведь отлично понимал, что это был его последний процесс. Как много ещё не сделано! Пришлось объявить народу, что это был простой колдун, а в этом нет истинной победной чести… Ещё он не выдал своих единоверцев, что говорит, скорее, о неудаче… Слабо вёлся сам процесс, но как было вести его иначе? У него не было ни семьи, ни имущества, за что можно было бы зацепиться. Он говорил не то, что обычно говорят, и на костёр я его поторопился отпускать. Надо было надеть на него унизительные санбенито, и тогда он уже не так часто раскрывал бы свой рот – позорный колпак и нашивки чертей говорили бы куда больше, и его просто бы никто не слушал. Время моё ушло. Зачем я здесь? Кем я был раньше? В крупных городах обо мне говорили шёпотом, и десятки помилованных днями стояли на коленях в молитвах. Может быть я хотел в последний раз испытать свою силу? Но где? Здесь? С этим несчастным, заблудшим человеком? Как много ещё этих несчастных лжеучёных бродят по дорогам и смущают народ, на все лады трактуя книги. Понимать! Мечтатель ещё сам не понимал, какой он поднимает безумный вопрос. Понимать процесс – значит управлять процессом, а чем может управлять человек, который не справился даже со мной с таким, одной ногой в могиле, забывшем всё, что учил и знал всю жизнь?
Верить и знать – вот, что было написано на перстне инквизитора. Но память его на самом деле подвела, и он не чувствовал того религиозного экстаза, а почти всё его внимание сосредоточилось на дрожи в коленях и руках.
Весь день и весь вечер звонили колокола. Путь праведников и молящихся об избавлении грехов начался от места казни. Отец инквизитор в сопровождении местного приора вёл народ за собой, неся всё тот же крест, с двух сторон ему помогали послушники. Вошли в церковь и подошли к алтарю, вокруг которого горели свечи. Народ еле-еле протискивался в необычно узкие двери, и всё прибывал и прибывал. В экстазе борьбы, победы и любопытства задние ряды напирали на передние. Кто-то случайно толкнул отца Модестуса, и старик, не устояв на ногах, пошатнулся и упал прямо на подсвечники. Его ряса мгновенно вспыхнула. Инквизитор, не издав от удивления ни звука, сделал несколько шагов в сторону и поджёг штору. Вероятно, отец Модестус не понимал до конца, что произошло, и всё ещё надеялся остаться в живых. Но закопчённые и прокуренные благовониями шторы уже горели, и дым почему-то был горек и резал глаза. Задние же ряды ещё не знали, что происходит и не стремились выходить и спасаться.
Но вдруг заполыхали стены, и началась паника. Около тридцати человек в этот день погибло от удушья и ожогов.
Ещё раз. А где же Стефан? Он идёт по дороге вдоль деревьев. Не спрашивайте, как это так получилось. Я так захотел. Но книг в его руках нет. Это было бы уже слишком. Может быть, когда-нибудь он ещё использует свои знания по интересной ему медицине и, помолясь Богу, выпишет рецепт. Ещё мне захотелось, чтобы всё закончилось там же, где и началось: на дороге, покрытой пеплом, с камнями и зеленью деревьев.
На этом стоит закончить, потому что чем больше информации, тем сложнее понять. Точно и просто. А что мне ещё надо?
4
Друг Андрюха сказал, что надо было бы процесс суда как-то изощрённей описать. Я даже книжку в букинистике про инквизицию купил. Прочитал – очень интересно, но какое это имеет отношение к моему Матеусу Рылюсу? Рассказ ведь не про суд, а про то, что всем плевать на Матеуса и на его книгу про Геракла, которая, честно говоря, и правда чушь собачья.
Есть человек ли, нет человека; есть судьба, сулившая будущее, и нет ни судьбы, ни будущего. Вся жизнь только пролог. Без развития, кульминаций и развязок. Не успело одно закончиться, как валит ещё что-то. Только потом понимаешь: ого, это было целая история! Нет, не история. Вечные сменяющие друг друга прологи к концу, который не даст ни итога, ни искупительного смысла. И даже точки не будет поставлено в этом конце, а только обрыв страницы, как если бы я, например, в темноте замечтался, и мысль моя, не замечая края, продолжает вести рукой. Мысль идёт, и рука пишет, но пергамент закончился, и творчество моё бессмысленно.
Глава 6 «Знакомство, или случай на даче»
