Решительно все исследователи сообщают, что император согласился с этими аргументами далеко не сразу. Ходили даже слух, что немалую роль в такой позиции князей и епископов, буквально выкрутивших Йоханнысу руки, сыграли священники, подкупленные Менеликом агитировать за войну с басурманами и объяснять, что итальянцы ничего плохого не хотят, а ныгусэ Шоа никаких злых козней не замышляет. Так это или не так, неизвестно, но как бы то ни было, императорская армия, - 150 тыс. пехотинцев и 20 тыс. конницы, - возглавляемая самыми блестящими полководцами империи, развернулась на запад, что вполне отвечало настроениям личного состава.
Зная о судьбе Гондэра, эфиопские воины рвались мстить, - «Тысячи клялись Троице на кресте и крови», - а чтобы еще больше подогреть их, император, сделав крюк, провел войска через местность, где потерпел поражение Тэкле-Хайманот, и вид тысяч неубранных, исклеванных птицами тел еще больше взбесил солдат. На устроенном после этого смотре тысячи глоток требовали от императора, в звезду которого армия верила беззаветно, после взятия Мэтэммы (в том, что она будет взята, не сомневался никто) идти на Омдурман и уничтожить халифа.В чем Йоханныс им и поклялся, поцеловав Святое Писание, - и в Мэтэмме, куда лазутчики сообщали обо всем в деталях, нервничали. Строили укрепления, баррикадировали улицы, - и все больше боялись.
«Пойми мое положение, повелитель правоверных, и пришли помощь, - молил халифа эмир Зеки Тумаль, сменивший умершего Абу Ангка. - Мои глаза в лагере абиссинцев сообщают, что их столько, сколько звезд на небе и песка в море. Они идут, неисчислимые их громады поднимают с земли клубы пыли, которые, как тучи, закрывают солнце, и они очень злы на правоверных. Кроме того, некий старец из бродячих мудрецов предсказал, что абиссинские конники, искупавшись по грудь в человеческой крови, дойдут до Хартума... Ты знаешь, великий халиф, я всегда шел впереди, я никогда не боялся ничего, кроме гнева Аллах, но то, что приближается к нам, переполняет меня ужасом».
В самом начале марта 1889 эфиопская армия, двигавшаяся не спеша (царь царей не хотел перегружать воинов), но и без лишних остановок, вышла на ближние подступы к Мэтэмме. Прежде всего Йоханныс IV, как делал всегда, обыкновению, направил Зеки Тумалю посла с сообщением: «Я здесь. Ты видишь мои знамена и Святой Крест. Приготовься, воодушеви своих людей и жди меня, и не говори потом, что я напал на тебя неожиданно, как вор. Я чист перед Господом. Моя цель - отомстить за христианскую кровь», - а на рассвете 9 марта начался штурм высоченных земляных валов, возведенных вокруг города.
Чудовищные толпы народа, дерущиеся на сравнительно небольшом пространстве, мгновенно утратили связь и между собой, и с командованием, «тучи пыли скрыли все живое и все мертвое, пыль гасила даже яростные крики», но эфиопы продвигались вперед, в нескольких местах прорвавшись в центр города. На помощь первым спешили новые, «дервиши» отступали, и к вечеру стало ясно, что царь царей, сражавшийся во главе воодушевленных таким доверием пехотинцев, вновь одерживает победу, - но именно в этот момент странным образом, повторилось то, что когда-то принесло ему победу и корону, только наоборот.
Невесть откуда прилетевшая пуля сбила Йоханныса с ног, встать он уже не мог (ранение оказалось серьезным), кто-то крикнул «Ныгусэ-нгэсти пал!», и столь явное выражение немилости Господней «превратило львов в оленей». Огромная, готовая победить армия за считаные минуты превратилась в мечущуюся, топчущую упавших толпу, фактически достигнутая победа обернулась полным поражением. Даже самые популярные генералы не могли справиться с массовым психозом, тем паче, что первыми обратились в бегство именно те, кого солдаты могли услышать: патриарх и глава монашества, - так что князьям оставалось только отступать вместе с солдатами, пытаясь по ходу навести какое-то подобие порядка, а потом, когда стало ясно, что войско попросту разбегается, уходить прочь, забрав с собой бесчувственного императора.
Он, правда, на следующий день пришел в себя, осознал, что не выживет, исповедался, причастился и даже успел объявить, что завещает престол своему племяннику Мэнгэше, признав, что тот, на самом деле, его сын, и умер, - а тем временем Зеки-Тумаль, сидя в Мэтэмме, по его собственному признанию, «ничего не мог понять». Его потери были чудовищны, его укрепления были разрушены, его боеприпасы иссякли и даже самые фанатичные муллы настаивали на немедленном уходе из крепости, а эфиопы, отошедшие, как он полагал, для перегруппировки и отдыха, все не появлялись.
