А затем происходит, как водится, второе чудо. По подсказке наших приятелей Остроброд, мама за бесценок закупила большое количество материала, списанного каким-то интернатом. Для нас это был настоящий клад. Мы перешли на пошив платьев для узбекских женщин. Фасон этих платьев не похож на фасоны европейских платьев. Причем у них имеется традиционный материал и расцветка. Так как у нас этого материала не было мы придумали с мамой свой фасон и назвали его русско-узбекским. Это было платье на гестке и с тремя пуговицами. Имеющийся материал красили в яркие цвета и наши платья пользовались большим спросом. Была бы только возможность шить.
Каким путем мы нашли адреса Лизы и Абрама, не помню.
Как видите, в эвакуации мы все время довольно успешно боролись за выживание. К тому же у нас в семье появился еще один, всеми обожаемый, малыш — Генка.
Но как-то приспособиться к таким тяжелым жизненным ситуациям удалось не всем. Больше всех страдали евреи — выходцы из Польши. Если мы, советские люди, привыкли к тяжелым жизненным условиям, включая и голод 1921 года, и голод 1933—34 годов, то «дер пойлишер» этого не знали. Несмотря на то, что многие из них приехали с капиталом (это и золото, и драгоценные камни, и дорогие вещи), большинство из них приспособиться к тяжелой советской действительности, да еще во время такой тяжелой войны, не смогли. Приспособились лишь очень и очень немногие из них, такие, например, как женщина с которой мы одновременно рожали. Но это были единицы. Большинство из них приспособиться не смогли и умирали катастрофически. Не зная даже русского языка, не то что узбекского, они и на самую низкооплачиваемую работу не могли устроиться. Они воровали на базаре по мелочам и их избивали. Я видела, как несколько человек «дер пойлишер» вырезали мясо из давно сдохшего осла. Это была жуткая картина. Им даже жить было негде. Многие семьи располагались у глинобитных заборов и там, опухшие, умирали. По просочившимся из горсовета сведениям только в нашем городе их умерло более 17 тысяч человек!
Пришла весна 1943 года. Погода солнечная. Еще не жарко. Вокруг все цветет. Наши дела идут неплохо. И на этом благополучном фоне в дом врывается беда. Фиму призывают в армию, а там и на фронт. А похоронок оттуда не перечесть…
Когда я пишу эти строки, я вновь и вновь оглядываюсь на мое бедное детство и всю мою нерадостную жизнь. Пишу очень сокращенно, так как помню отчетливо, что было семьдесят лет тому назад, но не помню сегодняшних событий.
По прибытии в Коканд мне нужно было устроиться на работу. В городе был только один туковый завод (завод удобрений) и несколько артелей. Устроиться на работу было невозможно. Наконец устроился сторожем в детский дом. Моим рабочим местом была сторожевая будка и, одновременно, проходная. Спустя некоторое время, в ночное дежурство, через проходную проходит парень с небольшим мешком муки. Я его, естественно, не пропустил. Он набросился на меня с кулаками и хорошенько побил, но муку отнес обратно. На завтра я снял в милиции факт побоев. Что стало с парнем я не знаю, но меня вскоре уволили.
Многие из эвакуированных зарабатывали свой хлеб, покупая и перепродавая на базаре. Но я не мог себя заставить заниматься этим. Некоторое время я работал в психиатрической больнице, которая была очень далеко от дома. Хочу описать вам случай, который особенно врезался в мою память. В это особенно голодное время я взял с собой на ночное дежурство несколько вареных бураков (свекла). По дороге я почувствовал такой голод, что ноги отказались идти. Я съел эти бураки, но чувство голода только усилилось. У меня появилось головокружение и мне пришлось прислониться к забору. Вдруг вижу на земле маленький кусочек лепешки. Я его сразу подхватил и — в рот. И вижу по дороге идет местный мальчишка и бросает кусочки лепешки впереди бегущей собачонке. Лепешки было всего-то грамм пять, но она позволила мне идти дальше.
Опишу еще один свой промысел. Многие узбеки ходили летом в галошах на босу ногу. И они, естественно, рвались. Я взялся за их починку, хотя не имел никакого опыта. Так как я работал добросовестно, то у меня часто были заказы, а следовательно можно было покупать еду.
Пока мы ехали по безжизненным степям Казахстана, родители, если можно так выразиться, просто стремились убраться подальше от немцев. Ехали и ехали, да и к нашему вагону мы привыкли.
По мере приближения к Узбекистану у родителей встал вопрос — где высадиться? У них кроме Ташкента, известного им еще из Добровеличковки, других знаний о Средней Азии не было. Однако, в Ташкент въезд эвакуированным был запрещен, и поезд поехал дальше.
